Апельсиновая газировка

У Тэхена — разбитая коленка, выглядывающая из-под заляпанных грязью шорт, футболка на два размера больше него и беззубая дырка ровно в центре широкой улыбки. Чонгук, запакованный в брюки и пиджачок, чувствует себя неуютно, не к месту рядом с этим шмыгающим оцарапанным носом мальчишкой, испуганно держится за материнскую руку, опасливо косясь на незнакомца. Мама говорит, что Тэхен — сын ее школьной подруги, только вернувшейся из Японии, что мальчики — почти одногодки, и было бы здорово, если б они подружились, так ведь, Гуки? А Чонгук настороженно смотрит на протянутую ему для приветствия руку, потому что Тэхен выше, крупнее, и вообще — прямо как те ребята со двора, что шпыняют Гука, когда он, едва поспевая за матерью, спешит на урок фортепиано. Тэхен беспардонно разваливается на темно-синем покрывале со «Звездными войнами» на кровати Чонгука, осматривается, ковыряясь в носу, и грустно вздыхает: в тэхеновой комнате, видите ли, всегда бардак, и фигушки ты что-то там найдешь, и мама все время ругается, а у Чонгука — идеальный порядок. И тут же обнажает улыбку, в которой не хватает одного зуба, тащит плюшевого Пикачу с полки и бормочет что-то восторженно. Чонгук за ним не успевает. Ни за его действиями, ни за настроениями, ни даже за словами, что порой переходят с корейского на какой-то иной, совершенно не знакомый, не поддающийся разбору и осознанию. Тэхен спрашивает что-то, и тут же, не дожидаясь ответа, начинает рассказывать, что полез на дерево по пути сюда — большое и высокое, что пять Чонгуков не смогли бы обнять его ствол, — и ободрал руки и коленки, и мама опять ругалась, а он не слушал, потому что в луже плыли белые облака и сверкало яркое солнце. — Там, в луже, свое небо, понимаешь, свой огромный мир! И знаешь, что будет, если попытаться раздавить лужино солнце? Чонгук мотает головой, потому что уж он-то — точно не знает, потому что в лужи не заглядывал и даже не подозревал, что в каждой из них — свои миры, и, возможно, в одном из них Чонгук не спешит на занятия мимо, едва поспевая, а лезет на дерево вместе с Тэхеном, прячет ободранные коленки под выглаженными брюками и шмыгает носом, промочив новые начищенные ботинки в миниатюрном океане на асфальте. — Если раздавить это солнце, шорты запачкаются, и от мамы подзатыльник прилетит! Тэхен хохочет заливисто и заразительно, так, что даже у Чонгука уголки губ поднимаются, и вдруг срывается, выбегает из комнаты, схватив хозяина за руку и волоча за собой. Бормочет о том, что у взрослых на кухне — наверняка тонна конфет и других вкусностей, и надо обязательно их стащить, иначе — неинтересно. Чонгуку до этого было интересно и без конфет, но сладости, которые он получал только за успехи с фортепиано, манят, да и рядом с Тэхеном хочется быть таким же безбашенным, как и он, сниматься с места без предупреждения и пачкать новые светлые шорты грязной уличной водой. Фантики прячутся в бездонные карманы тэхеновой кофты, чтобы мама Гука не прознала о маленьком воровстве, а сам Тэхен опять болтает без умолку, что у него, вообще, скоро день рождения, — всего-то через полгода! — и ему будет целых восемь лет, и разве это не повод купить для него столько конфет, чтоб на всю оставшуюся жизнь хватило. Чонгук кивает, ведь повод и правда весомый, а вкуснее конфет — только апельсиновая газировка в стеклянных бутылках, и уж когда Гуку будет восемь, он этой газировкой всю комнату завалит. Мама Тэхена заходит и говорит, что им пора идти, и нужно прощаться, а Чонгуку не хочется, ну вот прямо совсем, потому что с Тэхеном — весело и беззаботно, не то что с надменными девчонками с занятий по фортепиано, и уж точно не так строго и по правилам, как с родителями. Потому что у Тэхена — царапины на носу, большой лохматый пес где-то в его доме и множество интересных историй, а у Чонгука лишь книжки, занятия и плюшевый Пикачу на нижней полке. — Когда еще раз увидимся, можешь звать меня просто Тэ. Тэхен подмигивает, машет рукой и уходит, а Чонгук думает, что побыстрей бы этот «еще раз».