Бежать нельзя любить

Маленькая кафешка с отсутствующими посетителями встречает меня грустной музыкой и обжигающим кофе без сахара. Мы именно поэтому здесь часто бывали — почти никто не заходил в старое, пропитанное горечью здание. И если закрыть глаза, я могу увидеть тебя рядом. Люди постоянно упоминают, что боятся посещать места, в которых заключены их потрепанные временем воспоминания, будто в такие моменты они оживают. У меня же все наоборот: твое случайное прикосновение пронеслось под сетчаткой калейдоскопом наших любимых кафе, лавочек, дорог и сбитых бордюров, на которых мы сидели, пряча лица. И я оказалась затянута в неебических размеров квест, в котором должна пройтись по столь знакомым местам, чтобы успокоить свое лихорадящее сердце. В последний раз попробовать на вкус наши горькие отношения и забыть. Завтра я официально дарю свое никчемное существование Сехуну, становясь его женой. Но оставшееся время я хочу провести с тобой, даже если ты — всего лишь воспоминание. Ты всегда улыбался. Пусть сквозь грусть в глазах и растрепанную нежность на губах, но все же старательно закрывал меня от своих давящих переживаний. Всегда говорил с космической скоростью, глупо шутил и не переставал смеяться, словно боялся случайно сказать о главном. Боялся признаться, что тебе больно? Ведь ты прекрасно знал, что я сплю с другими, но никогда не упрекал меня в этом. Думала ли я хоть раз, какого тебе вечно терять меня среди чужих мужчин и неизвестных городов? Нет, мне было плевать. Мне тогда необходимо было только одно: чтобы во мне нуждались, не требуя ничего взамен. И ты достойно выполнял свою функцию, пока однажды система не дала сбой, и я не начала искать в своем сердце забытый Богом островок надежды. До последнего убеждая остальных в своей бесчувственности, я бережно чахла над рвущимися наружу окрыленными обрывками мечты. Ты завел давно остановившийся механизм в тесной грудной клетке, медленно разгоняясь, он разрезал на кусочки мою лживую сущность по сантиметру в день. Сейчас я стою перед зеркалом и пытаюсь разглядеть в отражающей поверхности, что же от меня осталось. А самое главное — осталось ли во мне то, что ты способен любить. Но я ничего не вижу, кроме намертво приклеенной улыбки и тусклых глаз, потерявших свой чарующий блеск. Я стала частью той жизни, от которой медленно задыхаются, не прося о помощи. А ведь я звала тебя, умоляла меня спасти. Неужели ты не заметил? Каждый день, проведенный под тяжелым взглядом Сехуна, я ждала только тебя. Решение выйти замуж было последним предсмертным криком, ты должен бы сделать хоть что-то. Накричать, ударить, сказать, что ненавидишь. Я ведь просила. Только молча. Какая же я дура! — Это да, — глухой голос неожиданно растворяется в вязкой тишине квартиры. Я сказала последнюю фразу вслух? Когда ты вошел? Как давно ты наблюдаешь за мной? И когда я научусь закрывать эту долбанную дверь? Я мечтала увидеть тебя рядом — и вот ты здесь, но все вдруг потеряло смысл. Сехун, твои руки, свадьба, тоска по прошлому — все смешалось в одно щемящее чувство неизбежности. И единственное, что мне остается — громко расхохотаться. — Чай? Кофе? — спрашиваю сквозь смех, неопределенно махнув рукой в сторону кухни. — Тебя. Смех обрывается на одном из полутонов, звуки останавливаются на уровне гортани. Хочется одновременно целовать твои губы и бежать как можно дальше. Поэтому я просто стою и смотрю сквозь тебя, пытаясь вернуть самообладание, собирая его из призрачных частиц. Ты уверенно хватаешь меня за руку, уводя из квартиры. Когда лифт быстро несется вниз с пятнадцатого этажа, оцепенение проходит, уступая место дикой ярости. Думаешь, что имеешь право распоряжаться моей жизнью? После всего, что ты мне говорил, после всех моих бессонных ночей. Вот так просто зайти в квартиру, будто ничего не случилось. Ну уж нет, иди ты к черту, Бен Бэкхен. Как только лифт останавливается, я спокойно направляюсь к лестнице и поднимаюсь наверх. Где-то между пятым и шестым этажом ты догоняешь и заставляешь остановиться, до боли сжимая мои запястья. Я не хочу смотреть в твои глаза, заведомо зная, что проиграю. — Отпусти, — мой срывающийся голос переходит на крик. — Не трогай меня! Ты резко толкаешь меня вперед, врезаясь в стену, чувствую ноющую боль в спине. Ты подаешься вперед, удар кулаком возле моей головы, твое лицо вплотную к моему. — Заткнись, — твой вкрадчивый шепот отдается холодом, проходящим по позвоночнику. — И если ты еще раз решишь выйти замуж за какого-нибудь мудака, блять, я тебе шею сверну. В тихом голосе отчетливо слышится плохо скрываемое бешенство, но эти грубые слова содержат в себе больше нежности, чем самое сладкое признание в любви. Это значит, что ты не отпустил, не можешь, не отпустишь никогда, потому что понимаешь — твоя жизнь по непонятным причинам переплелась с моей. И я смотрю в глаза, которые всегда будут вырывать остатки самообладания из моих маленьких ладоней. Карие глаза, как и у тысяч других обычных людей, ничем неприметные, такие типичные. А в них бьется что-то светлое, израненное об острые льдинки, но все еще живое. И ничто в этом мире не сможет заменить теплый холод твоих глаз: порой обыденное становится самым необходимым. Губы у тебя сухие, но горячие. Я так и не поняла, в какой момент потянулась к ним в смертельной попытке развеять жгучие отблески уничтоженной реальности, которые бесконтрольными всполохами разбегались по восковой коже. Ты живой. Твоя ненависть живая. Она заставляет тебя остервенело сжимать мои плечи и исступленно отвечать на поцелуй. Реальность дышит твоими легкими, вливаясь в мою опустелую вселенную сквозь наши приоткрытые губы. Стена в лифте холодная. Ты с силой вжимаешься в мое застывшее тело, словно хочешь навсегда оставить отпечаток своего силуэта, а я, запутавшись в твоем неистовом поцелуе, падаю. Но разбиться не могу, ведь ты держишь крепко. Да и падать мне приходится не вниз, а вверх. Как глупо вышло. Выходя из лифта, мы собираем спиной перила, чьи-то двери, налетаем на проходящего мимо охеревшого парня, но не можем разорвать поцелуй — существовать по отдельности сейчас просто невыносимо. И ключ в замочную скважину попадает только с пятого раза, а дверь мы, кажется, забываем прикрыть до конца. Но это все незначительные условности, которые пытаются отделить нас от достоверности. Единственная ценная вещь в настоящем — твои чуть подрагивающие пальцы на моей шее, вслед за которыми спускаются неосторожные губы. Слишком сложно найти спальню в полумраке неосвещенной квартиры, и мы падаем прямо на пол где-то в коридоре. «Срывать одежду» — какое несуразное словосочетание со страниц дешевых романов. Но теперь оно приобрело сокровенный смысл, ибо нельзя назвать иначе эти судорожные движения, когда прижаться к вожделенному обнаженному телу жизненно необходимо. Я хочу вдыхать только тебя, ты дурманишь сильнее любого наркотика. Твое тело, что казалось мне раньше таким хрупким, теперь грубо впечатывает в пол, обезоруживая своей силой. Тонкие пальцы уверенно очерчивают изгибы бедра, порхающими движениями взмывают вверх, поднимаясь к лицу, поглаживают скулу, останавливаясь на губах. Я неосознанно приоткрываю рот и хватаю губами указательный палец, втягивая до предела, обводя языком массивное кольцо. С твоих губ слетает первый тихий стон, разбиваясь на тысячи далеких созвездий, отзвуки которых бьют по оголенным нервам. Мне всегда будет тебя мало. Но и в других я не найду замены. Вновь ищу твоих поцелуев, вновь кусаю тонкую линию губ. Ты с недовольным шипением смыкаешь пальцы на моей шее и, не давая опомниться, специально причиняя боль, проникаешь внутрь, сквозь сжатые от возбуждения стенки влагалища. Я даже кричать не могу: ни одна функция организма больше не принадлежит мне. Мое тело полностью в твоей власти, оно отзывается только на твои прикосновения и совершенно неритмичные движения внутри. Хочу еще глубже, еще сильнее, еще отчаяннее. Хочу, чтобы твой член вывернул мои внутренности к чертовой матери, я хочу тебя как последняя сука. Ты ведь хочешь того же, верно? Поэтому твои быстрые, отрывистые толчки, теряя контроль, приобретают несдержанную жесткость. И я неосознанно стремлюсь навстречу, плотнее прижимаясь к горячему, вспотевшему телу, пытаясь навсегда стать частью тебя. Ты рвано дышишь, оставляя беспорядочные укусы на светлой коже вперемешку с синяками и царапинами. Огонь разлетается внизу живота, опаляя, принося долгожданное наслаждение. Следом кончаешь ты, вцепляясь зубами в плечо, царапая ногтями паркет. Мы просто лежим на полу, интуитивно угадывая очертания предметов в темноте. Находишь мою руку и крепко сжимаешь пальцы, а я улыбаюсь и искренне радуюсь, что ты не увидишь этого в полумраке. Все, что произошло, — всего лишь наш маленький изъян, неутолимая жажда друг друга. Утро бьет по вискам ярким солнцем и твоими безмятежными чертами лица. Не знаю, что сказать тебе, когда ты проснешься, не знаю, смогу ли я в который раз скрыть свою слишком явную слабость, заключенную в контуре твоих рук. Иду на кухню за кофе, но останавливаюсь в дверном проеме и беззвучно кричу, сжимая рукой горло, ощущая непонятно откуда взявшуюся жгучую боль. Я не хочу сдаваться, не хочу еще раз потерять то, что мне по-настоящему дорого, не хочу плакать, не хочу жалеть. Рефлекторно чувствую, как ты подходишь со спины, и с усилием выравниваю дыхание. Поворачиваюсь неестественно спокойно, в который раз натягиваю маску безразличия поверх мучительного отчаяния. Ты такой заспанный и такой домашний, будто пропасти между нами не существовало никогда. Нет. Все будет как прежде, нам ни за что не изменить издавна сложенный ход событий. — Это ничего не значит, так ведь? — говорю шепотом, чтобы не спугнуть свою решимость. — Конечно, ты ведь опять убежишь, — улыбаешься, ненавязчиво касаясь скулы большим пальцем. Твоя рука дрожит. Мое сердце бьется в этих тоненьких пальцах. — Убегу, — подтверждаю я, осознавая, что и сама трясусь, как в припадке. Хватаюсь за твои сильные плечи и убеждаю себя, что это вынужденная мера, что сейчас вернется безразличие, как и всегда. Сейчас я скажу тебе, что ты мне не нужен, что я… — Не отпускай меня, не дай мне уйти, — слова срываются резко, тяжело падая вниз, я буквально слышу, как они разбиваются об пол. — Заставь хоть силой, привяжи, даже если будет больно, даже если буду вырываться, ты держи. Если только захочешь. Но вот захочешь ли? А ты смеешься. Смех, наполненный смертельной тоской. — Знала бы ты, как я люблю тебя, — прижимаешь меня к себе, — если бы хоть на миг смогла почувствовать то, что чувствую я. Даже не представляешь, что я не могу спать по ночам, когда ты не рядом, не могу заставить себя выбросить из головы никому ненужный наш разбитый мир. — Прости меня за…за… За что? За то, что я была редкостной тварью? За то, что разрывала ногтями твое трепещущее сердце и смотрела, как оно сжимается в агонии? — Все в порядке, я всегда буду любить только тебя, — ты говоришь тихо, но уверенно Утыкаюсь лицом в грудь и больше не сдерживаю слезы. По щекам скатываются покалеченные мечты, бессмысленная жизнь, пустое время, проведенное без тебя, и остаются на белоснежной ткани твоей футболки. Ты простишь, я знаю. Ты так изменился, малыш, так повзрослел. Ты сможешь сделать последний шаг навстречу нам. А я буду самой послушной девочкой только для тебя. И пусть мы не станем парой, на которую равняются, которой завистливо смотрят вслед. У тебя за спиной известность и тысячи фанаток, за моими плечами Сехун и мертвые чувства. Но раз уж жизнь так неудачно пошутила, сведя вместе людей, которым бы и не встречаться вовсе, давай устроим наш собственный бенефис. Я обещаю, что буду любить тебя — неумело, неправильно, но честно любить. Ты только верь.