Бежать нельзя любить

Сколько я так просидела — не знаю, казалось, что время остановилось, исчезая под давлением отчаяния. Подниматься наверх и теряться среди безликих стен одинокой квартиры не хотелось, и я, оставляя надоевшие туфли на лестнице, ощущая холод асфальта под ногами, механически иду по улице. Знакомый парк, давно приглянувшаяся лавочка, но рассвет больше не кажется таким волшебным. Он словно насмехается надо мной, окрашивая утро в золотистые отблески солнечных лучей, потому что где-то внутри меня темно и идет дождь, и я промокла насквозь. Уже невозможно вдыхать дым от семнадцатой сигареты подряд, легкие просто отказываются поглощать никотин. Но я с завидным упорством поджигаю восемнадцатую, однако чьи-то руки выхватывают этот маленький островок яда из моих губ, и сигарета плавно летит в ближайшую урну. Такие знакомые руки, причинившие столько боли. И в любой другой ситуации я бы обязательно сказала что-то дерзкое, подкрепляя свое недовольство отменным матом, но сейчас нет желания даже поднять голову и посмотреть в жгучие карие глаза. Я, как забытая на прогулке очень рассеянным ребенком кукла, сижу на лавочке и безразлично рассматриваю длинные пальцы, а внутри пустота. Сехун аккуратно поднимает мое лицо за подбородок, заглядывает в глаза и хмурится, затем наклоняется и целует. Целует так по-хозяйски откровенно, будто я всегда принадлежала только ему, а я почему-то размыкаю губы и позволяю его языку проникнуть внутрь, бесцеремонно пройтись по деснам, переплетаясь с моим. Когда он отстраняется и садится рядом, я понимаю, что мне нужно еще. И я с убийственным хладнокровием опускаю голову на его плечо. И на душе становится спокойно: мертво и тихо, но спокойно. Тоненький проводок, соединяющий угасающее прошлое и неясное будущее, перегорел. Настоящее перестало быть реальным, оно разбилось на отдельные картинки, лишенные чувственной составляющей. Я вижу людей, проходящих рядом, они о чем-то говорят, но звук их голосов проплывает мимо, не оставляя самой мысли, подхваченные ветром волосы девушки падают на лицо, но и ветра я не чувствую, как не ощущаю холода под оголенными ступнями. Только жесткое и неудобное плечо Сехуна впивается в висок, доказывая мою способность к осязанию. — Как ты меня нашел? — я не узнаю свой севший голос. — Ты часто сюда приходишь, смотришь, как просыпается город, чему-то улыбаешься, потом уходишь, и я… — А давай уедем? — не даю ему договорить, не хочу слышать о прошлом. Оно так неприятно колется, лучше и дальше испытывать это тягучее чувство забвения, которое неожиданно отделило меня от всего, что было. — Куда? — Далеко. Так меня подхватил калейдоскоп из проносящихся мимо городов. Мы редко задерживались на одном месте, я всегда стремилась как можно быстрее нырнуть в объятия нового аэропорта, жадно рассматривая мелькающие за окном такси крыши домов, парки, стеклянные витрины магазинов, фонари. Меня сковывал сумасшедший страх перед самой обычной способностью человеческого сознания — воспоминаниями. Я боялась оставлять в памяти хоть какие-то обрывки мест, фраз, ощущений, боялась, что они рано или поздно вытянут за собой все, что связано с тобой, все то, что с такой легкостью ломает ребра изнутри. Сехун не спрашивал ни о чем и не останавливал, лишь ровным голосом сообщал, когда самолет, и зачем-то целовал меня в висок. Он пытался быть нежным, но его нежность была такой искусственной, что хотелось кричать, и сам он был не живее пластикового фикуса на первом этаже отеля. Я только сейчас увидела, что он сломался, как это бывает с теми, кто имеет слишком твердый внутренний стержень и не может согнуться в сторону ветра, а потом вновь выпрямиться, будто ничего и не было. Его глаза по-прежнему съедали мою душу, а руки держали крепко, оставляя видимые следы и невидимые ожоги. Но я его больше не боюсь. Он пустой, пустая я, вместе — дружная семья. И я бы непременно рассмеялась, если бы все еще умела это делать. Впервые за несколько лет я вдохнула свободу, потому что боль наконец-то отступила, оставшись лежать свернувшимся комочком на старой лавочке в парке. Я избавилась от всех признаков жизни, да и от нее самой тоже, оставив лишь дивную оболочку, которой отныне не страшны льдинки в твоих глазах. Ты можешь уплыть на своем ебаном айсберге в океан и сдохнуть там среди волн и чаек. Мне плевать. Мы вернулись в Сеул к началу осени, и Сехун заставил город встрепенуться от ярких заголовков печатных изданий, сделав мне предложение. Все говорили только о нас, каждый уважающий себя журналист считал своим долгом влезть в мою жизнь и узнать, какие грешки может скрывать русская красотка, так удачно сцапавшая одного из самых завидных женихов Кореи. Сехун улыбался и просил не переживать, потому что ни одна статья не выйдет без ведома его подчиненных. А мне абсолютно безразлично, даже если правда вдруг окажется на поверхности и утянет на дно его идеальную репутацию. Он для меня никто, всего лишь теплый объект, лежащий на второй половине нашей огромной кровати. И в этом было мое спасение: научиться сосуществовать с миром на уровне метафизических величин, не пытаясь выстраивать причинно-следственную связь. Иными словами, мне было глубоко поебать на все, происходящее вокруг меня. Проявляла интерес я только к сигаретам, вину и розам. Красным. Я их отчего-то полюбила до дрожи. А еще мы с Сехуном зависали в свадебных салонах дни напролет, доводя продавщиц до нервных срывов. Это было чертовски невеселое веселье — рассматривать свое отражение в белом платье. Меня не устраивали цвета, фасоны, бретельки, их отсутствие, глубокое декольте или закрытые плечи. И платья здесь были не при чем, каждое из них смотрелось на мне идеально, но я не подходила ни под одно из них. Я не была настоящей невестой, я была всего лишь призраком убитой девочки, которая когда-то нечаянно оступилась, а руки ей никто не подал. За нашими спинами часто слышался неодобрительный шепот, что мы не следуем традициям и что это отразится на нашей жизни в будущем. Какая бессмысленная чепуха: чтобы жизнь пошла не в том направлении, нужно, как минимум, жить. А что может случиться с нами, если мы забросили это гиблое дело и превратились в неживых? Теперь нам можно все, ведь умереть дважды нельзя. В этот самый момент, когда беспечная жизнь раскрыла широкие объятия, когда я уже была готова распрощаться со своим прошлым, оно легонько щелкнуло меня по носу, показав язык. Ты подошел незаметно на какой-то вечеринке, куда меня притащил Сехун. Подошел откуда-то сбоку и больно сжал руку чуть ниже локтя. Я поднимаю взгляд и останавливаюсь на губах, боясь посмотреть в глаза, боясь увидеть ненависть или боль, или безразличие. Да я просто не смогу спокойно смотреть в глаза, в которых раньше отражалась только я. Что если теперь в них кто-то другой? Поэтому я усиленно разглядываю тонкие губы с маленькой трещинкой на немного вздернутой верхней. Она так и просится, чтобы ее укусили, и когда-то я могла себе позволить подобное. — Так это правда? — твой голос такой родной, что его хочется обнять. Зачем спрашивать, ты все сам прекрасно видишь. Лучше уходи, не давай повода для слухов, твоя популярность многим давит на горло. — Ты любишь его? — Да. Тихое слово, пронзающее воздух. Черти в глазах Сехуна, празднующие победу. Медленная дрожь по твоим губам. Немеющие пальцы. И забавное исключение из правил. Мне удалось погибнуть во второй раз. Надеюсь, что окончательно.