Мартовские дни

Боярин Осмомысл огладил сивую с проседью бороду и сызнова вдумчиво оглядел тела, выложенные рядком в холодном мертвецком подвале сыскного приказа. – Вот, значитца, как, – повторил он. – Рискнули потолковать с Водяницей. Умно, хоть и опасно нешуточно. Мои орлы до такого не додумались. Чей был замысел? – Его, – Кириамэ повел острым подбородком в сторону малость приосанившегося царевича. – Ясненько, – проронил старый воевода, зыркнув из-под насупленных бровей на Пересвета так, что тому немедля захотелось утечь за дверь, где ясное солнышко и никаких тебе мертвяков. Но выкопанные из-под снега и палой листвы и с оглядкой доставленные в Столь-град покойники никуда не делись. Лежали себе тихонько на низких деревянных топчанах, до пояса накрытые белыми холстинами. Женщина в истлевшем платье иноземного покроя, и двое мужей – один преизрядного сложения с размахом плеч в косую сажень и курчавой бородой. Второй малость похилее, зато облачен в не утративший алой яркости кафтан с серебряными пуговицами. Девицу, сверившись с бумагами, опознали как Стефанию Ожешку, мастерицу из Подолии. Богатыря – как пропавшего поздней осенью кузнеца Данилу, парня в дорогом кафтане – сгинувшего во время загонной лисьей охоты младшего доезжачего Третьяка. Трое (считая с Айшей-плясуньей, так и все четверо) из числа загадочно исчезнувших нынешней зимой. Четверо обнаруженных, а пропавшими числилось не менее дюжины горожан. – Это еще те, чьим долгим отсутствием растревожены близкие, – пояснил Осмомысл, – и чья родня явилась к нам за помощью. А которые одиноко век вековали, без друзей-приятелей, дядек-теток – так про их пропажу мы до сих пор не ведаем. Были да сгинули, точно камень в омуте. Боярин-сыскарь крякнул, взмахом руки увлекая притихших молодых людей за собой. Прочь из полутемного, пропахшего скорбью царства мертвых, отделенного теперь надежной дубовой створкой с малым решетчатым оконцем. Пересвет устало озадачился – зачем прорезали оконце, приглядывать, не встанут ли мертвяки? – Большое дело сделали, – скупо обронил Осмомысл, присаживаясь на угловатый, обитый порыжелой кожей сундук. – Хоть тебя, царевич, и твоих знакомцев не просили в наши скорбные хлопоты соваться. Чего взамен желаете? – Увидеть сделанные вашими служащими записи об исчезнувших людях, – быстро и почти без акцента произнес Кириамэ. – Разрешить нашему, э-э, гостю ознакомиться с этими бумагами. Посовещавшись, Пересвет и Ёширо решили выставить ромея дознавателем из Италийских земель. Мол, господин Гардиано странствует по городам и весям, набираясь опыта и присматриваясь, как в какой стране сыскные дела учиняются. Добрался аж до Тридевятого царства. Осмомысл скосился озадаченно, пробормотал насчет того, что расплодилось нынче повсюду умников, но учинять подробного расспроса не стал. – Будь по вашему, – после недолго размышления дозволил воевода. – Щур! Щур, где ты там шныряешь? – на призыв отворилась коридорная дверь. В узкую щель боязливо посунулась остриженная в кружок белобрысая голова. – Поручение для тебя имеется. Сопроводи добрых молодцев до нашего хранилища. Сыщи и выдай им все бумаги, касаемые дела Зимнего душегубца… Это сыскари промеж себя выдумали ему такое прозвище. Надо ж его именовать как-то в разговорах, – несколько смущенно пояснил боярин. – Ну, ступайте. Гляньте на наши изыскания свежим взглядом. Додумаетесь до чего полезного – дайте знать. В любое время дня и ночи. – Старый ёрики… как это говорят – цепляется за соломинку? – прошептал Кириамэ, пока они вышагивали узкими, с неожиданными поворотами и лестницами коридорами сыскного приказа. – Прежде он на перестрел не подпустил бы чужаков к своим тайнам. Но сейчас готов на все, лишь бы узреть хоть лучик света в непроглядной тьме. Он не понимает, что творится в городе. – По правде говоря, я тоже, – признался царевич, и тут Щур остановился. Забренчал связкой ключей, отпирая очередную из бесчисленных дверей в позеленевших медных шишечках гвоздей. Помещение за дверью смахивало на памятную лавку книготорговца Мануция. Уходящие под потолок шкафы с множеством полок, забитые свитками, переплетенными в книжицы пергаментными листами и всунутыми как попало на свободные места записями на разрозненных клочках бумаги. Пахло пылью и воском. Сыскной запалил большой шандал на десяток свечей, прошелся вдоль полок, озадаченно бормоча и почесывая кончик носа. Наконец довольно изрек «Ага» – и потащил наружу разлохмаченную связку бумаг, для сохранности утянутую плетеным шнурком. – Вот, – объявил он, бухая пергаменты на стол. – Туточки все. – Маловато будет, – высказался Пересвет. – Конечно, маловато, – с явным сожалением признал Щур, – а где ж больше взять, ежели куда не ткнешься – везде одно и тоже. Были людишки – и сгинули с концами… Я тут неподалеку, кликните, коли понадобится узнать чего, – и он бочком выкатился за дверь. Гардиано, первым шнырнувший к столу, парой хищных движений распотрошил бумаги. Они с Ёширо нависли над пергаментами, напомнив царевичу полководцев над картой решающего сражения. Сам он к драгоценным сведениям не рвался, предоставив это тем, кто пошустрей его разумом. Он лучше постоит в сторонке да посмотрит, как эти двое изощряются друг перед другом в тонкости ума и проницательности. Первым делом зачли общий перечень сгинувших за зиму без вести и пребывающих в розыске. Обмениваясь бумагами, поочередно просмотрели листы с записями обстоятельств исчезновения и опросов немногих свидетелей. Озадаченно переглянулись. – Тэкс, – решительно заявил Гардиано. – Давайте подбивать итоги. Эссиро, сделай одолжение, побудь опять за писца, ладно? Первое. У нас числится пятнадцать пропавших душ. Шестеро женщин и девять мужчин. А также пятеро подростков мужского и женского пола, которых я сосчитал отдельно… – он скривился, вполголоса пробормотав: – При чем тут вообще дети?.. Второе. Среди женщин последней пропавшей выходит боярышня Елена, то бишь по-вашему Алёна, семнадцати лет от роду. Исчезла при невыясненных обстоятельствах пять дней назад, живой или мертвой не найдена. Последний из исчезнувших мужчин – плотник Бажен, тридцати двух лет. Работал на постройке новой мельницы. Две седмицы назад возвращался домой, но так и не дошел. Третье. Я готов допустить, что кто-то из этих мужчин и женщин мог внезапно сорваться с места – по зову дороги, из-за сделанных долгов или неприятностей – но в некоторых случаях это просто-напросто исключено. Четвертое и пятое соображение царевич пропустил мимо ушей. Сызнова подивившись, сколь разительно преображается ромейский гость, когда речь заходит о поисках разгадки смертоубийств. Сразу бешеный блеск в очах вспыхивает, речь становится бойкой и гладкой, даже болезненная хрипотца в голосе притухает. – Исходя из этого, предполагаем, что исчезнувшие на самом деле не пропали, но были умерщвлены с неизвестной нам пока целью. Я также осмотрел три найденных в лесу тела. Они, конечно, изрядно подпорчены, но мне удалось найти следы ударов, лишивших их жизни. Как и в случае с Айшей, им была нанесена одна смертельная рана – длинным и тонким лезвием. Направленным верной и твердой рукой. Время задать три главных вопроса в любом дознании: кто, зачем и ради каких целей это сотворил. Ваши мнения? – Разбойничья шайка? – не больно-то решительно высказался Пересвет. – Похищают, убивают… Хотя откуда в Столь-граде взяться такой шайке? Своих лиходеев давно повывели, а заезжих быстро бы уловили. Опять же, разбойникам злато-серебро потребно. Если б скрадывали зажиточных обывателей, то непременно заради выкупа. Но родня пропавших говорит, у них ничего не вымогали… Нет, это не лихие трудяги ножа и топора с большой дороги. Совсем непохоже. Ёжик, чего молчишь, как в рот воды набрал? Молви словцо мудрое. – Я размышляю, – с достоинством отозвался принц. – Признаться, сперва я тоже предполагал наличие некоей шайки. Но теперь склоняюсь к мысли о том, что все это – дело рук одного или двух человек. – Причем человек весьма расчетливых и предусмотрительных, – дополнил Гардиано. – Цепочка похищений началась в конце осени, а здешним блюстителям до сих пор не удалось сыскать ни одного трупа. Убийца – или убийцы никому не попались на глаза, не оставили по себе никаких следов. И я не понимаю… – он бросил злобный взгляд на пергаменты, – не понимаю, по какому принципу Зимний душегубец выбирает жертвы. Что объединяет этих людей, что у них общего? Они были для него опасны – или чем-то важны? – Что-то я недопонял, – честно признался царевич. – Ох. Ну, слушай сюда. Доподлинно установлено, что бывают убийцы, которыми движет простая и понятная цель, – принялся разъяснять Гай, помогая себе жестами – быстрыми, отточенными, подчеркивающими нужное слово, – к примеру, они избавляются от очевидцев свершенного преступления. От ставших ненужными подельников. Убивают, потому как им выплачена стоимость чужой крови. Пребывая в убеждении, что своими действиями вершат правосудие. С этими просто и понятно, они и попадаются чаще всего. Но есть другие. Незаметные в толпе, неотличимые от прочих людей. Одержимые внутренней маниа… жгучим желанием. Нет, правильнее будет – навязчивой идеей. Порожденной болезнью разума, или подавленными дурными воспоминаниями, или тысячью иных причин. В Ромусе мы ловили человека, похищавшего и топившего молодых женщин с рыжими волосами. Причиной, толкнувшей его на это, стал дурной нрав его матери, рыжекудрой и скорой на расправу. Разъярившись на малого сына невесть за какой проступок, она сунула его головой в бочку с водой и держала, покуда он чуть не захлебнулся. Будучи под следствием, заявил, якобы в каждой из убитых женщин прозревал черты ненавистной родительницы. Убийца хотел, чтобы она страдала также, как довелось страдать ему. Я видел мужчину, подозревавшего жену в неверности. Он убил четырех человек из своего окружения, представив дело так, чтобы неоспоримым виновником в глазах закона представал его давний знакомец, которого он полагал любовником супруги. Позже выяснилось, что дама не только не изменяла мужу, но даже не помышляла об этом. Измена свершилась в воспаленном рассудке ее супруга, но мертвецов уже не воскресишь… – А невиновного-то не казнили? – поспешил узнать взволнованный Пересвет. – Если б мне не удалось вовремя добыть доказательства и установить истину, то точно вздернули бы. – Твой наставник, наверное, очень гордился тобой, – заметил Ёширо. – Мэтр Ортанс? Да нет, он всегда твердил, что я редкостная бестолочь… – Гардиано слишком поздно заметил подстроенную ловушку. Захлопнул рот с такой силой, что Пересвет расслышал лязганье столкнувшихся зубов и передернулся от мерзкого хрустящего звука. – Не нахожу ничего недостойного в том, что молодой человек следует дорогой своего учителя, – церемонно изрек Кириамэ. Ромей нехорошо зыркнул на принца, раздувая ноздри, точно разъяренный жеребец. – Да будет тебе, – поспешно вмешался Пересвет. – Он подловил, ты обмолвился. Ёширо ведь не со зла, а по любопытству неуемному. Сказывай дальше про душегубцев, очень занимательно выходит, я аж заслушался. Вот этому, Зимнему, какая-такая коварная маниа покою не дает? – Не знаю, – Гардиано выместил раздражение на ни в чем не повинных бумагах, снежным вихрем разметав их по столу. – У любого деяния в мире есть цель и смысл, но здесь их нет. Нет, и все!.. – он перешел на родное наречие, выплюнув сквозь зубы длинную и наверняка насквозь похабную фразу, полную змеино шипящих звуков. – Успокойся и рассуждай здраво, – посоветовал нихонский принц. – Не торопись. Шаг за шагом. – Ладно, – Гай сцепил пальцы в замок, несколько раз шумно втянул воздух. – Да. Именно так. Шаг за шагом. Хоть малую зацепку бы для начала. Места убийств?.. – А что, это важно? – Иногда – очень. Убийца может приводить жертвы туда, куда его влечет память. Например, где любимая им женщина наотрез отказалась стать его женой. Сказав, что он слишком беден или незнатен, или разъяснив, что приблизила его к себе только потому, что он забавлял ее в часы скуки. Или туда, где в юных годах его избили более старшие подростки. Или куда он ходил смотреть на публичные казни и впервые испытал стремление своеручно лишить кого-то жизни. – Но мы не знаем, где именно он убивает, – заикнулся царевич. – Нам известно только про Айшу на берегу лесной речушки и тех, кого отыскали в чаще. – Обстоятельства похищений?.. – У нас есть торговка, отправившаяся с лотком на торговую площадь. Мастеровые, не вернувшиеся домой, – перечислил Кириамэ, краем глаза косясь в записи. – Человек, пропавший во время охоты. Кузнец, якобы уехавший проведать родню в соседнее село. Девушка, вроде бы улизнувшая с дружком, и другая девушка, сгинувшая невесть куда с родного двора… – Давайте помыслим про эту самую Алёну, – перебил Гардиано. – Жила в большом доме, бок о бок с кучей родни и прислуги. Пересвет, вот к примеру – твоя сестра могла бесследно исчезнуть так, чтобы долгое время никто из домашних не обращал внимания на ее отсутствие? – Нет, – без долгих раздумий отвечал царевич. – Когда Славка пыталась втихаря улизнуть из терема, ее немедля ловили. Она удрала лишь потому, что я смолчал о том, что видел, как она вылазит из окна. Но Войслава – царевна, а Алёнка – боярышня-приживалка. Не дочь, не племянница. Она могла беспрепятственно уходить в город, навещать подружек, наведываться в лавки… Это что же выходит? Исчезни она прямиком из терема, это быстро бы заметили. Стало быть, она преспокойно вышла за ворота, чему не удивился никто из домочадцев – и пропала, так? – Но почему пропала? – настойчиво повторил ромей. – Что такого могла совершить или заметить молоденькая девица, что единственным выходом было – избавиться от нее? Не подкупить яхонтовыми бусами, не запугать, не заморочить голову, но похитить – и, вероятно, прикончить? Пересвет и Кириамэ переглянулись, безмолвно признавая, что у них нет даже малейшей догадки. Так азартно ринувшийся вперед Гардиано налетел с размаху на каменную стену и теперь беспомощно шарил по ней руками в поисках лазейки. – И вот еще что, – начальный азарт в голосе ромея истаивал, как лед под жарким солнышком. – Все наши рассуждения хороши и верны только в том случае, если мы имеем дело с обычным миром и обычным человеком, пусть и одержимым темной стороной своей души. Но у вас живет и процветает чародейство. Если оно тут замешано, я ничего не могу поделать. В ведовстве я не разбираюсь. – Зачем чародею похищать и убивать людей? – опешил царевич. – Может, для ритуала, – предположил Ёширо. – Или потому, что человек вообразил себя всемогущим колдуном. Интересно, здешним блюстителям ведомо, сколько людей в городе промышляют магией? – Сейчас узнаем, – царевич устремился к дверям, выкликая Щура. – Кощуны сочтены наперечет, как же иначе, – не удивился вопросу сыскной. – Мы завсегда за ними зорко приглядывали, чтоб не вздумали учудить чего противу закона. Но боярин Осмомысл полагает, никаких особых колдовских силёнок у них не имеется, – он извлек с полки нетолстую книжицу, прошитую суровой нитью. – Десяток бабок-шептуний, заговорами да травами против всякой людской хвори пользуют. Четыре ворожеи. Предсказывают будущее по картам да просеянному зерну, являют в зеркалах будущих женихов и невест, чаще промахиваются, чем угадывают. Старик-ведун и его ученики, что служат при кумирне Велеса. К ним полгорода таскается, если скотина занедужила. Вот и все, пожалуй. Этих мы в первую очередь проверили. – И что? – спросил Пересвет, заранее догадываясь, какой ответ услышит. – А ничего, – с сожалением признал Щур. – Нету супротив них подозрениев. Конечно, можно было взять колдунов под белы рученьки да отправить на месяц-другой под замок. Посмотреть, не сгинет ли еще кто-нибудь. Да только боярин запретил. Сказал, присмотра довольно. Вам еще чем помочь? – Поди пока, – отмахнулся царевич. – Как думаете, кого в городе можно расспросить касательно чародейских обрядов? – В Эддо я бы обратился к настоятелю храма Возвышенного Просветления, – сказал Ёширо. – Он и его монахи занимаются подобными изысканиями и ведут подробные хроники. Здесь – не знаю. Поговори с патриархом. Вдруг в тамошней библиотеке сыщутся книги о чародействе? – Потолкуешь с ним, как же, – вздохнул Пересвет. – Как о прошлой весне отец Феодор ринулся спасать монастырь и соседские избы от разлива Молочной, вымок да простыл, так толком не оправился. Кашляет, с постели не встает. Делами монастырскими теперь преподобный Фофудья заправляет. Я его на дух не переношу. Он меня тоже. Я ж с его точки зрения закоснелый грешник. Это, как его, подрываю устои и разрушаю скрепы. Преподобный Фофудья был эллинских кровей, урожден в самом Царь-граде. Царевич сильно подозревал, что тамошний первосвященник отправил Фофудью на служение в далекое Тридевятое царство лишь затем, чтобы не видеть рядом всякий день эту кислую, вытянутую книзу физиономию. Не слышать скрипучего, въедливого голоса. Спешившего обличать, развенчивать и бичевать. Стоило преподобному ступить на порог царского терема, как он немедля начинал втолковывать царю и царице, сколь недостойный образ жизни ведет младший отпрыск и сколь дурно влияет на царевича тесная дружба с нихонским иноземцем. Прежде отец Феодор своей властью мог приструнить зарвавшегося правдорубца, но нынче, пользуясь незаслуженной свободой, преподобный Фофудья совсем распоясался. Царь-батюшка аж тайком отдал приказание дозорным стрельцам – почтенного служителя под любым предлогом в терем не пущать. Ежели прорвется – немедля извещать государя, чтоб тот успел скрыться в домашних покоях и прикинуться больным либо ж чрезвычайно занятым. – Что, сокровищницу знаний стережет помешанный на чистоте нравов священник? – понятливо осведомился Гардиано. – Какие грешки за ним водятся? Помяните мое слово, непременно выяснится: он либо племяннице уже третьего ребеночка заделывает, либо вечерами младые певчие из хора таскаются к нему разучивать мелодии на кожаном рожке. С этими блюстителями чужой добродетели всегда так. Чем громче и яростнее они вопят, тем больше грязи на их собственных рясах. Ваш чем славен? – Неуемной болтовней, – буркнул царевич. – Не пойду я к нему. Мыслить дальше толком не вышло. Кириамэ и Гай повздорили, решая, испытывает ли Зимний душегубец истинную ненависть к своим жертвам – ведь двоих он преследовал, и, умертвив, сбросил в болото. Однако четверо жертв почему-то восприняли насильственное разлучение с жизнью без сопротивления. В том числе кузнец Данило, способный голыми руками свернуть подкову в кольцо. Троих убивец схоронил, проявив некое подобие уважения к мертвецам. Айшу же спрятал под обрывистым речным берегом, откуда ее тело унесла талая вода. – Ничего мы сегодня не добьемся, – наконец раздраженно заявил Гардиано. Развернулся с привизгом на каблуке и торопливо ушел, гулко бухнув дверью. Не изволив даже сказать на прощание, ни куда идет, ни когда вернется. Деловито прибрав в широкий рукав сделанные выписки, Ёширо витиевато поблагодарил явившегося на грохот сыскного. К вечеру Пересвет впал в душевное удручение. За окнами светлицы в мелких переплетах сгущались сумерки, часто и назойливо шелестела по черепичной крыше беспрестанная капель. – Неужели ты всерьез надеялся за один день разрешить загадку, над которой ваши дознаватели бьются три – нет, уже целых четыре месяца? – снисходительно улыбнулся нихонский принц. – Н-ну, да… – Наша удача не столь велика. Но отчаиваться пока рано. Продолжим завтра. – Мне кажется, Гай уже отчаялся, – с опаской сказал царевич. – Иначе с чего он так взбеленился? Вожжа под хвост попала? – Он тоже спешит найти ответ. Забывая о том, что ответы появляются лишь тогда, когда вопрошающий готов их услышать, – изрек Кириамэ. – Опять ты со своей нихонской мудростью столетий, – скривился Пересвет. – Слушай, у меня идея народилась. К чему нам монастырская вифлиотека, когда мы знакомы с живым кладезем чародейских премудростей? – Яга-сан, – понимающе кивнул Ёширо. – Выходит, я не напрасно ждал, когда ты наконец сообразишь, – он прогулялся к расписному поставцу, вернувшись с блюдцем тончайшего кадайского фарфора. Царевич тем временем отпирал заветную шкатулку, где с великим бережением хранил золотое яблочко – маленькое, словно недоспелый плод, слишком рано сорванный с ветки и наполненный внутренним сиянием. Яблочко уложили посередь блюдца. Чуть помедлив, оно само покатилось посолонь, по лазурно-белым волнам неведомой реки, где плескались золотые рыбки. Фарфор в центре блюдечка просветлел, обратившись крохотным круглым оконцем. Сквозь него можно было разглядеть могучую закопченную балку и густо развешанные на ней пучки засушенных трав. В малое оконце въехала огромная, причудливо искаженная морда – мохнатая, усатая, с желтыми глазищами. Донеслось мурчание, больше напоминавшее отдаленный, но грозный изюбрий рев. – Баюнушка, – обрадовался котячьей роже Пересвет. Любимчик старой ведьмы уловил тихий призывный звон, испускаемый яблочком-по-блюдечку, и явился самолично проверить, в чем дело. – Баюн, хозяйка-то твоя далеко? Покличь ее, сделай милость! – Мряа, – черная морда отодвинулась, сметливый котяра отправился на поиски чародейки. Вскоре в блюдечке объявилась сама Рогнеда свет-Ильгизаровна, дипломированная мастерица ясновидения, гадания и астрологии из Ибирских лесов, более известная друзьям и вражинам как Баба-Яга. Залучилась тысячами морщин, приветно блеснула блекло-голубыми очами, не утратившими с возрастом живости и лукавства. – Никак ребятушки-козлятушки? Выросли-то как, возмужали!.. Хотя Ёширо по-прежнему красавчик писаный. Хоть на хлеб заместо меда намазывай и ешь. Кириамэ заворковал белым голубем, уверяя старую каргу в том, что с ней не сравнится ни одна прославленная красотка Поднебесной Империи и Нихонских островов. Пересвет украдкой хрюкнул пару раз в ладонь и встрял: – Поздорову тебе, бабушка, но может, вы потом с Ёширо намилуетесь? Я заради вашего спокойствия даже могу на конюшню спать пойти. Болтайте хоть всю ночь напролет. – Серьезный-то какой с возрастом сделался, с ума сойти, – недовольно проскрипели из блюдечка. – Нет, чтобы с одинокой старой женщиной запросто побалакать, по доброте душевной. Дак нет, вечно-то у них дела, вечно хлопоты! – Почему «одинокой»? А как же Дуняша-тян? – вспомнил нихонец бойкую на язык и тяжелую на руку воспитанницу Яги. – Укатила Дунечка моя, – глубоко и печально вздохнули в избушке, затерянной посередь бескрайних Ибирских лесов. – В Тридесятое королевство подалась, к тамошнему королевичу придворной чародейкой и врачевательницей. Уж не Дунька теперь сопленосая, а Евдоксея Ибирская. Скоро последние испытания пройдет да в тамошний ковен вступит, будет как есть полноправная ворожея, – от избытка чувств старая ведьма аж слезу пустила. – Растут детки, встают на крыло да разлетаются… Ладно, ребятушки, за что вы там потолковать хотели? – Э-э, – замялся Пересвет, не зная, с чего толком начать. – Ёжик, изложи, будь другом. У тебя язык лучше подвешен и вообще… Кириамэ второй раз просить не требовалось. Краткий, но ёмкий рассказ вместил все – необъяснимые исчезновения в Столь-граде, полное отсутствие следов, беседу с Водяницей и четыре найденных трупа. Невесть отчего он умолчал только о заезжем ромее. Видимо, счел эту подробность не слишком важной. – Охти мне, старой, – прокряхтела Яга, выслушав. – Какие дела-делишки в столицах нынче творятся, прям страх один. Мы-то в своем медвежьем углу лаптем щи хлебаем и в ус не дуем. Нет, козлятки, не взыщите. Душегуба я вам по щучьему веленью и царскому хотенью на златой тарелочке не представлю. – Сами изловим, – самоуверенно посулил Пересвет, – ты, бабуля, только подскажи – это впрямь чародей свихнутый или все ж таки человек, одержимый лютою злобою? – А ты мне, бойкий отрок, сперва поведай – по чьей вине я магических гримуариев лишилась? – несмазанным колесом скрипнула злопамятная бабка. Царевич крайне заинтересовался узорами, вытканными на ковре. – Память-то, чай, не девичья. За давностью лет не упомнить всего, что читывала либо слыхивала от умных людей. Но одну вещь я вам точно молвлю, соколики. Неладное что-то творится. Словно могучая гроза ходит вкруг вашего края, да все никак дождем не прольется. Эфир вихрится, и недобро. Магические блюдца порой отказывают. Заклятия через одно действуют. Перелетные птицы раньше срока с места сорвались, да не к северу тянутся, а прочь от него. Звери откочевывают. Бражка надысь скисла ни с того, ни с сего. Врачевательные настои силу потеряли. Теперь еще вы с новостями. По первому впечатлению – в Столь-граде некто сильный да могущественный ворожит на крови. За такими чарами – не ко мне. – А тогда к кому? – в единый голос вопросили принц да царевич. Вещунья поскребла взъерошенные седые космы, вылезшие из-под наголовного платка, потерла скрюченным пальцем замечательно крючковатый нос. – К Василисе Премудрой, – без особой охоты вымолвила она. – Бабуля Ягуня, – проникновенно начал Пересвет, – при нашем безмерном уважении к твоей несказанной мудрости… Василиса умерла лет двести тому, если вообще когда-либо жила на свете. Батюшка в благодушном подпитии всякий раз поминает байку о том, как пращур, княжич Иван сын Выславов, охотясь, на краю болотины повстречал говорящую лягушку-квакушку. Она потом обернулась распрекрасной царевной-чародейкой. От большой любви они поженились, основали Тридевятое царство и душа в душу прожили девяносто лет и один день... но это же просто семейная легенда! – Легенда, говоришь, – прищурилась старая ворожея. – Ага, – враз осипшим голосом вякнул царевич. – Семейная. – Ну что прикажешь делать с эдакой молодежью? – бабка оборотила морщинистый скорбный лик к Кириамэ. – Истории родного семейства не ведают, а туда же, тщатся мир перекраивать. Может, обратить его в жабу лет на десяток? Пущай прыгает с кочки на кочку, ума-разума набирается. – В жабу, конечно, обратить было бы полезно, – и не подумал возразить коварный нихонец. – Но, боюсь, это крайне огорчит его почтенных родителей. И меня тоже. Ведь мне придется последовать за сим недостойным юношей на болота… жить в убогом шалаше, не имея возможности ни помыться толком, ни переодеться должным образом, ни причесаться… – Ужасно, – Яга трагически поднесла трясущуюся руку к враз побледневшей и сморщившейся физиономии. – Просто ужасно. Ладно, цыплятки, слушайте сюда. Вот есть, к примеру, я. Рожденная в положенный срок от папы-мамы. Ильгизар, батяня мой, был знаток лошадиных статей и малость колдун. Распознал в малолетней дочурке чародейский дар и, как подросла, с караванщиками отправил на закат, учиться. Год от году я превосходила науки, одолевала испытания, ходила порой босая, голодная и битая… но своего достигла. Наловчилась ворожить да будущее прозревать. Отчего и живу теперь в славе и почете, – она едко хмыкнула. – Но мой век выверен и отмерен, как у всех смертных. Я, конечно, имею недурной шанс поглазеть на ваших внуков, но в конце концов смертушка и меня приберет. А вот Елена Премудрая – она другая… – Мы вроде про Василису толковали, – заикнулся Пересвет. – Про нее речь и ведем. А! Твою кавалерию! Василиса – то не имя, то титулование. Некогда она взяла в мужья правителя Царь-града, басилея имени уж не упомню за давностью лет. То ли Констанс Любострастный, то ли Юлианий Бесштанный. Он – басилей или базилевс по-эллински, жена его – базилисса. Базилисса Елена, прозвищем Премудрая. Из тех, которых не отец-мать на свет породили, но сама природа улыбнулась и выдохнула на свет чудо чудное, диво дивное. Змей Горыныч поднялся в небо из пламени взорвавшейся огненной горы и скорби тысяч погибших, а Елена вышла из радуги и солнечного сияния. Вразумевши? – Ага, – бормотнул ошарашенный царевич. – А как же. Яблочко описало бессчетный круг по блюдечку. Изображение помутилось, словно в родниковой водице взбаламутилась болотная грязь, но голос Яги доносился по-прежнему отчетливо: – Ей любая магия была подвластна – хоть белая, хоть черная, хоть серая. Само время текло мимо нее, опасаясь задеть. Кем Елена желала, тем и оборачивалась. Лягухой или кобылицей, красной девицей, белой лебедью али разъяренной медведицей. Она никогда не думала помирать. Такие не помирают. Живут вечно – горой, полуденной молнией али бурной рекою. Померещилось, или в скрипучем голосе старой вещуньи притаилась тщательно укрытая зависть? – А Ивана, пра-пра-прадеда твоего, она впрямь сильно любила. Как ему пришло время помирать, Елена бросила вызов самой Безносой. Такое сражение гремело, всю прежнюю столицу с землей сравняли, пришлось новую строить. Но Елена проиграла, облеклась в скорбь и рекла, что навсегда уходит от людей. Мол, не хочет опять привязаться к кому-нибудь и остаться с разбитым сердцем. Вживую я видела ее лет сто тому, как подле Гром-камней мировая ткань истончилась от ветхости и лопнула, а с Изнанки полезло к нам… всякое-разное, о чем юнцам навроде вас знать не надобно. Елену Премудрую и выкликать не занадобилось. Сама примчалась. На колеснице, запряженной крылатыми змеями, с колдовским жезлом наперевес, что твоя Афина-Паллада. После боя я отваги набралась, посунулась к ней. Как, мол, пресветлая сударыня Елена, поживаете, да в каких краях? Она в ответ только улыбнулась, грустно так, и говорит: я, Рогнедушка, на Буяне-острове дом себе возвела. Заглядывай в гости, коли доведется рядом бывать. Но я так и не сподобилась за делами-хлопотами, а вот богатыри да добры молодцы всякие к ней шастали. Кто – женихаться по глупости, кто – за советом мудрым. Какие живьем возвернулись и много хорошего сделали, других больше в мире не видели. – И как туда добраться? – недрогнувшей рукой извлек из пестрого вороха второстепенного главное и истинное Кириамэ. – А-а, э-э… – Яга закатила глаза под набрякшие веки, припоминая дорогу, и забормотала: – Как же она говорила… Значитца, так. Вниз по Молочной реке до Уссольского волока к реке Порубежной. Вверх по Порубежной до Плещеева озера. В Плещеево озеро впадает великая река Березина. Скакать вдоль нее три дня и три ночи, пока не достигнешь берегов Синь-озера. Там и сыщется Буян-остров, но подойти к нему непросто. Воды расступаются, открывая малую тропку, когда луна высоко в небе. В безлунные же ночи вовсе туда хода нет. На острове стоит древняя крепость, в той крепостце Елена и обустроилась. Скажите ей, что… – изображение подернулось частой рябью, голос Бабы-Яги то пронзительно взвизгивал, то обращался в неразборчивый звериный рев. Не выдержав, Пересвет двумя пальцами ухватил золотое яблочко за короткий черенок. Колдовское оконце сгинуло, блюдце стало обычным фарфоровым блюдцем, расписанным синей краской и облитым блестящей глазурью. – Буян-остров, – в задумчивости повторил Ёширо. – До которого скакать три дня и три ночи. Если я правильно улавливаю смысл ваших словесных образов, это означает – добираться туда не менее седмицы и не более луны. Там живет могущественная колдунья, которая может помочь советом… а может и не помочь. В зависимости от настроения и того, какой ветер пролетит над ее домом с утра. – Зато она – Царевна-Лягушка и моя пра-пра-прабабушка, – опасливо восхитился царевич, возвращая золотое яблоко в ларец. – Раскрасавица, должно быть. – Лягушкин внучок, – не упустил случая съехидничать Кириамэ. – Ква-ква. – Кто бы говорил, да только не тот, кто доброй волей пустил себе в душу на постой волчьего демона, – отпарировал Пересвет. – Как хвост, не чешется, промеж ног не путается? Блохи не заели? А то можно за чесучим порошком послать, и заодно свежую косточку с кухни принести. Бараний мосол, жирный такой, вкусный, чтоб внутренний волчок не оголодал. Нихонский принц изобразил оскорбленное достоинство, удалившись в постель и задернув за собой плотные шторы. Пересвет еще посидел малость, слипающимися газами таращась, как угасает, капая воском, свеча на столе, и тоже побрел спать. Никаких снов царевичу не привиделось. Ни вещих, ни срамных, ни самых обыкновенных. Только темнота и в ней – отдаленно мерцающая приветным светом одинокая звездочка. До которой хоть сто лет скачи, все едино не доскачешь.