Мартовские дни

День тек мимо, серенький и неприметный. Цвета низких клочковатых туч, что испуганно летели над городом с заката на восход. В облачные прорехи иногда пробивались солнечные лучи и небесная синь, но тут же затягивались белесой хмарью. То начинался, то заканчивался мелкий дождик. Кириамэ встал не в духе, на любые расспросы отвечал с вежливой безучастностью, а потом и вовсе удалился в свои покои. Приводить тело и душу в сообразие либо рисованием тонкой кисточкой по рисовой бумаге, либо скаканием по горнице с деревянным мечом наперевес. Малость поскучав, царевич сунулся в комнаты к Гардиано. Дверь стояла нараспашку. Судя по несмятой постели и брошенному на пол дареному бархатному наряду, минувшим вечером ромей по пути из Сыскного приказа на краткое время заглянул к себе. Переоблачился в ненаглядные обноски и ушел. Не удержавшись, царевич осторожно поворошил разбросанные по столу листы, исчерканные вкривь и вкось, а кое-где надорванные в гневе. Наткнулся глазами на знакомые буквицы, прочел, малость запинаясь: Лишь круги на воде я оставлю тебе, Лишь следы на воде, уходя в никуда. Отраженной звездой стану в темной воде, Отраженной звездой… – тут недописанная строчка обрывалась. Пересвет рассудил, что завершаться она должна была словами «…пропаду без следа» или чем-то похожим, и тяжко вздохнул. Отчего-то вирши Гая из Ромуса отдавали либо горечью неминуемых потерь, либо безудержным похмельным весельем, что непременно заливается зеленым вином либо алой кровью. Куда ж он сам-то задевался? Отправился рыскать по улицам в поисках следов неуловимого душегубца? «Пойти к Войславе поболтать, что ли…» Однако по пути в покои сестрицы Пересвета остановил молодой дружинный, сбивчиво изложив: – Свет-царевич, это самое… Дядько Дубыня велел тебя сыскать. Передать, мол, скорехонько топай в Рыбницкую башню. Дело есть, важное. – Какое такое дело? – То мне неведомо, – признался дружинный. – Дядько не колокол, языком без толку звенеть не любит. Сказал – ступай за царевичем, одна нога здесь, другая там. Что от него могло понадобиться грозному Медведковичу, озадачился Пересвет, старшему над городской дружинной стражей и наставнику в ратных потехах? Упражнения на ратном поле он посещает исправно, не отлынивая, как в былые времена. Сулица в руках царевича, правда, покамест не всегда прилетала в центр мишени, но усердие – залог успеха. Сложенная из серого камня Рыбницкая башня, широкая и приземистая, торчала в дальнем углу обширного крома-крепости, боком зависнув над Молочной рекой. Под башней были устроены холодные клети для острастки и вразумления похмельных бузотеров, мелких воришек и казенных должников. Боком пропрыгав по указанной дружинным узкой лествичке со стертыми ступенями, Пересвет угодил прямиком в большую горницу с полукруглым потолком узкого кирпича. Потрескивали, чадя, факелы. Навстречу скальным утесом выдвинулся Дубыня – муж, зрелый летами, косой сажени в плечах и поперек себя шире. Если верить слухам, в юные годы Медведкович в одиночку завалил хищную Ногай-птицу – ростом с гору, с железным клювом и медными перьями. Глядя на шишковатую богатырскую булаву, в подобные слухи очень даже верилось. – Явился, – как в гулкую бочку, прогудел Дубыня Медведкович. – Иди-ка сюда, полюбуйся. Да молви, что с ним делать. Он позвякал огромной связкой ключей, отпирая решетчатую дверцу одной из клетей. «Почему я ничуть не удивлен?» – мрачно вопросил Пересвет. Привалившись к поблескивающей влажными наплывами стенке, сидел ромейский гость. Истрепанный, что твой гулящий кот после яростной стычки с десятком сородичей. В углах рта и под ноздрями черной коркой запеклась кровь, лицо в ссадинах, порыжелый кожушок извалян в грязи, рукав полуоторван – и ни единого следа угрызений совести в мутноватом взоре. – Ночью шатался по кабакам, пил, посуду бил да задирался к кому попало, – изложил Дубыня. – Один из трактирщиков не выдержал, погнал мальца за стражей. Дружинные, как водится, сперва пытались добрым словом увещевать и миром увести прочь. А этот в драку полез. Кулаками ловко машет, поганец иноземный, ничего не скажу. Стражникам изрядно навалял, пока не скрутили. Хотели поначалу в поруб кинуть, но кто-то из прислуги брякнул, мол, царевич его привечает. Вот, сюда притащили. Вправду твой гость или врут людишки? – А он сам что говорит? – Ничего, – пожал широченными плечами Дубыня. – Молчит да зыркает, аки зверь дикий. Слова не вытянешь, а попусту лупцевать по мордасам задержанных царем-батюшкой строжайше не велено. – Этот человек действительно мой гость, – удрученно признал царевич, ощущая, как кончики ушей наливаются горячей, неловкой багровостью. – Он, как бы это сказать… – запутавшись в словах, Пересвет рявкнул от души: – Блин горелый, Гай, ну на кой демонячий ляд ты это учинил? – Хотел развеяться, – изволил заговорить Гардиано. – И как, удалось? Брошу тебя здесь, и выкручивайся, как знаешь! Плати кабатчикам за черепки и виру за кровь тем, кто жалобы на тебя подаст, – пригрозил Пересвет. – Разоришься, в Италику поедешь без порток. – Я предупреждал, из меня дурной гость, – равнодушно откликнулся ромей. – Ты не только гость скверный, ты сам по себе дурной на всю голову! – Пересвет оборотился к открытой дверце клети спиной, а лицом – к старому витязю, попросив: – Дубыня Медведкович, будь ласков, отпусти засранца. Под мое слово. Он больше не будет так делать. – Царское слово, оно конечно, крепче гороху… – замялся порядкоблюститель. – Я лично ему устрою внушение по всем уложениям, – обещал царевич. – Понаехали, понимаешь, с заграниц в наши края, а вести себя толком до сих пор не выучились! – Ладно, – сдался Дубыня. – А то в самом деле неловко выходит, царского гостя за решеткой томить. Не буду я его в книгу учетную вписывать, забирай. Но чтоб второй раз такого безобразия не было. Не посмотрю, что гость и иноземец. Пропишу горячих по всем правилам. Уговор? – Уговор, – пожал протянутую богатырскую длань Пересвет. Будь у него такое желание, Дубыня мог с легкостью обратить кисть царевича в мешочек с хрустящими косточками. – Вставай, заблудшее дитя порока. Подняться на ноги у Гардиано получилось только со второго раза, однако от помощи он отказался. По ромейской заносчивости либо из чистого упрямства. Ковылял через двор, припадая то на левую, то на правую ногу, пару раз мешкал, вроде как дух переводил на крутых лестницах, но не жаловался. В жилище гостя заботливая душа из сенной прислуги насыпала горячих углей в жаровню, горница постепенно наполнялась мягким, обволакивающим теплом. Войдя, Гардиано неловко скособочился набок, стаскивая подранный кожух. За кожушком последовали обильно измаранные бурой гадостью – вином, а может, кровью – стеганый жилет и рубаха. Раздеваясь, он не оборачивался, словно напрочь позабыв о вошедшем следом царевиче и не ведая ни малейшего стыда. Оставшись нагишом, ухромал за расписные ширмы в дальнем углу. Оттуда немедля послышался плеск воды и раздраженное шипение сквозь зубы. Пересвет медленно выдохнул. Да что ж это такое, в самом-то деле. Можно подумать, он никогда в баню или на речку купаться не ходил и голых мужиков не видывал. Ну да, наяву Гардиано оказался почти таким же, как в навеянном марой сне – ладно сложенным, длинноногим, с неожиданно горделивым разворотом плеч. Даже в неярком мерцании свечей Пересвет успел заметить тонкие, легшие крест-накрест шрамы на плечах и спине, белесые на смуглой коже. Почти все – затянувшиеся. Из Ромуса Гай уехал по осени, с той поры никто его не касался, не баловал злой лаской. Оставленные на долгую память умершим полюбовником следы отболели да и зажили. Шкура у людей выносливая, не в пример сердцу. Те шрамы, что остались у Гардиано на душе – они тоже понакрылись свежей кожей? Нет, кровоточат, как и прежде. Оттого и вирши с полуночной тоской. Оттого неуемная, сжигающая изнутри тяга к опасности, к тому, чтобы рискнуть жизнью… и выиграть. Пока еще – выиграть. Тяжко с ними, с виршеплетами. Впрочем, кому из живущих на свете легко? Похвалив себя за пробуждающуюся житейскую умудренность, Пересвет сложил раскиданные по столу бумаги в аккуратные стопочки, ополовиненные кувшины прибрал от греха подальше. Вода за ширмами больше не лилась, но послышался голос Гая: – Брось что-нибудь прикрыться, а? – А волшебное слово? – потребовал царевич, сунувшись в кожаный короб для одежды. Сыскал исподнюю рубаху с портами. – Не то оставлю бегать голяком. – Мне все едино, а тебя стеснение замучает… – Тьфу на тебя, – Пересвет метнул кучку одежды за ширмы. Грязную рвань, что валялась на полу, ухватил щипцами для углей и брезгливо выбросил в коридор. Сенные девушки приберут, стащат в портомойню. Гай вышел – с влажными и малость распрямившимися кудряшками и оттерев с лица следы крови. Ссадины и наливающийся лиловым синяк на скуле никуда не делись. – Сырое мясо приложи, – посоветовал царевич. – Ну что, оно того стоило? Помогло? – Нет, – ромей неуклюже, боком, устроился на табурете, вскинул мрачные, всклень налитые черной тоской глаза. – Иногда помогает, но не сегодня. Откуда ты?.. – Не требуется особого ума, чтобы смекнуть, что к чему, – Пересвет счел, что очень удачно изобразил загадочную манеру Кириамэ говорить, не договаривая и ничего толком не объясняя. Пусть собеседник мается догадками. – Скучаешь по дому? – Нет. Да, – Гардиано оперся локтями на стол, взъерошил влажные волосы. Пересвет как наяву ощутил, как мокрые пряди щекочуще обвиваются вокруг пальцев, и вздрогнул. – Ты не понимаешь. Это не скука. Это… это порой невыносимо, – Гай сглотнул и низким, хриплым шепотом выдохнул: – Мне так их не хватает. Моего шумного, отвратительного, лживого города, его улиц и переулков, его грязи и сияния, его вони, голосов, лиц! Моего маленького мира, друзей, тех времен, когда все было просто и понятно! – Езжай обратно, за чем дело стало? – Нет, – скривился Гай. – Никому не дано дважды войти в одну и ту же реку. Слишком многое в моей жизни пошло наперекосяк. Наверное, я сам был в этом виноват. Но я был глуп, слеп и молод. «Ты и сейчас вовсе не старик», – мысленно возразил царевич. Они с Кириамэ не сговариваясь, решили, что Гай Гардиано старше их на добрый десяток зим, но, похоже, ошиблись. Теперь ромей казался их ровесником, усталым и запутавшимся. Пересвет, казалось, видел колышущиеся за его спиной призрачные тени, неотступные воспоминания о прошлом. Призрачные демоны, норовившие протянуть из небытия бестелесные руки с цепкими когтями, мертвой хваткой вцепляясь в плечо. Или в горло. – Расскажи мне, – сторожко, точно ступая по тонком льду, попросил Пересвет. – Расскажи, полегчает. Это из-за Лючианы ты так убиваешься? Или… или из-за ее братца? – Вот даже как? – вопросительно поднял бровь Гардиано. – Не думал, что до здешних краев долетают слухи о похождениях семейства Борха. – Ну, не совсем же мы посередь глухого леса торчим на болотной кочке, – обиделся за родную сторону царевич. – Но вообще ты прав: слыхали звон, да не ведаем, про что он. Мне вот известно, что был такой Сесарио Борха да сгинул бесславно. Многие в италийских краях вздохнули с облегчением, когда его не стало. – Его прозвали Бешеным жеребцом, – Гай зацепился взглядом за вытянувшееся пламя свечи, словно видя в нем былое, ведомое ему одному. – Из-за скачущей лошади на фамильном гербе… и еще из-за нрава, неподвластного никакой узде. Раз тебе не нужно ничего растолковывать о нем… и обо мне, ты, наверное, поймешь. Порой я ненавидел его и желал ему смерти. Порой – беспрекословно исполнял его приказы, понимая, что Борха позарез необходим нашей бедной, измученной стране. Италика – россыпь независимых городов и мелких княжеств, где все грызутся со всеми. Слишком много застарелой вражды, слишком много раздоров. Былая власть Ромуса уходит в прошлое. Сесарио мог стать тем человеком, что соберет Италику в единый железный кулак… но правитель из него вышел бы скверный. Знаешь, однажды совет Ромуса нанял его привести к покорности область неподалеку от города. Он осадил замок, защищаемый местной контессой. Княгиней, по-вашему. Контесса Изабо была отважной женщиной и знала, что на выручку спешат армии сына и мужа. Она поднималась на стены и насмехалась над Борха, а ее солдаты отражали все его наскоки. Ох, как она умела ругаться, – ромей мечтательно прищурился. – Никогда не повторялась. А вот ее сын совершил ошибку. Так торопился на помощь матушке, что пренебрег разведкой и осторожностью, угодив в засаду. Борха притащил пленного юнца под стены и пригрозил отрубить голову, если Изабо не сдастся. – И что княгиня? – завороженно спросил Пересвет. – Приказала открыть ворота? – Крикнула со стены, что еще молода и может родить других сыновей. Которых воспитает в ненависти к Борха и мстителями за погибшего старшего брата. Сесарио тогда засмеялся и заявил, что погорячился. Разве можно казнить сына на глазах любящей матери? Контесса может быть покойна, он не тронет и волоса на голове мальчишки, – Гай посмурнел. – Да, именно так и вышло. Юнца оттащили к коновязи, привязали к бревну и Борха отымел его. Снова и снова, пока парень не потерял сознание. А Сесарио очень вежливо известил контессу, что с завтрашнего утра наказание будет повторяться всякий час. Если он будет занят сам, то доверит процесс людям, на которых может положиться. Вот тут Железная Изабо потеряла самообладание. Облачилась в доспехи и вывела своих людей за стены замка. Бросилась в атаку и проиграла. Ее привели в шатер Борхи. Той же ночью он сделал с ней то же, что и с ее сыном. Я слышал, как она кричала от боли. И как Сесарио напоминал ей ее же запальчивые слова. Мол, он лично позаботился о том, чтобы у нее появились сыновья, которым она могла бы поведать о своем позоре. Если она избавится от плода, он вернется и заделает ей новый. Утром он вынудил бедную, измученную женщину подписать кабальный договор с Ромусом, и, смеясь, уехал. Когда подоспела армия ее мужа, сражаться было не с кем. Сын княгини удалился от мира, уйдя в монахи. Сама Изабо малость повредилась умом, супругу пришлось держать ее взаперти. Детей у нее больше не было. А может, и были, кто знает. Вот так. Рядом с этим человеком я провел почти три года. И, кажется, на каком-то повороте или в какой-то пьянке потерял себя. Потерял – и не могу найти. «Я пожалею об этом». Хорошо, стол был нешироким. Гардиано не успел уклониться, когда Пересвет быстро перегнулся через столешницу, на кратко-долгий миг приложившись к узким, вечно искривленным губам ромея. Ощутив сухую, горячую неистовость, доводящую до безумия жадную, нерастраченную потребность – быть рядом, доверять, любить… Быть живым. Гай шарахнулся назад, словно и впрямь обжегся, обеими руками с силой оттолкнув царевича. – Не надо, – голос ромея звучал почти умоляюще. – Не надо. Терциум, всегда третий лишний. Сколько не пытался, всегда приношу несчастья тем, кто со мной свяжется. Я разрушу ваше счастье. Мне не нужно оставаться здесь. Мне… – он сбился на родное наречие, осознал, что русич ничего не понимает, и сызнова настойчиво повторил: – Не надо. Ни к чему тебе лишние беды. Я уйду. Завтра же. Или сегодня. Вы больше никогда обо мне не услышите, обещаю. «Уйдет. Ведь впрямь уйдет, – заполошно метнулось в гудящей, сбитой с толку голове царевича. – Как там твердит Ёжик? Угадай, что воистину ценно для человека, подбери к нему ключ и распахни потаенную дверцу в его душе. Только не ошибись и будь искренен». Ох, не облажаться бы. Не очень пока царевич преуспевал в мудреной науке душеведения. – Что бы сказал твой наставник, прознав, что ты бросаешь начатое на половине? Пересвет очень наделся, что не допустил промаха. Что пущенная им стрела глубоко вонзилась в самый центр мишени, расщепив дерево и мелко дрожит после стремительного полета. Гардиано осекся. Сморгнул, прогоняя дурные воспоминания. Мазнул ладонью по губам, стирая память о непрошенном прикосновении. Взгляд малость прояснился, пугающая чернота отступила. – Он сказал бы много разнообразных слов… половину из которых ты не понял бы по невежеству, а другую половину не понял бы даже я – из-за их изысканной непристойности, – выговорил он, чуть запинаясь. – Кто обучил тебя искусству метко бить под дых – Эссиро? Или твой отец? – Жизнь, – философически отозвался Пересвет, мысленно выдав себе большой печатный пряник. С цветной глазурью и сахарной корочкой. – Что, передумал убегать в ночь холодную? Буянить больше не станешь? Имей в виду, я за тебя поручился. – Это не пьяное буйство, – ромей скосился на пергаментные листки, избегая встречаться с царевичем взглядом. – Я совершил это намеренно. Порой мне… мне это необходимо. – Что – куролесить до упаду или напиваться до зеленых чертиков? – Испытать боль, – нехотя признался Гардиано. – Она очищает разум. Шелуха спадает, лишнее отсекается. Видны тайные связи. Причины и следствия. То, до чего не додуматься холодным рассудком. Что можно узреть лишь в мгновенной вспышке интуэро… внутреннего чутья, прозрения, наития – зови как хочешь. Мэтр Ортанс обладал им. Ему было достаточно сосредоточиться, чтобы уловить сокрытое. Влезть в шкуру преступника. Постигнуть не только, как именно совершалось злодеяние, но и внутренние помыслы убийцы. У меня нет ни его житейского опыта, ни мудрости, ни проницательности. Лишь малость природного чутья и щепотка знаний. – Даже море-океан начинается с единой капельки, – ввернул Пересвет. – Ежли не секрет, почему ты говоришь о своем наставнике в прошлом времени? Что с ним случилось? – Что обычно случается с людьми, встретившими семь с лишним десятков весен и осеней? – ответил вопросом на вопрос Гай. – Он пожелал провести вечер наедине со своими книгами и приказал его не беспокоить. Утром прислуга явилась с завтраком, а он словно задремал в креслах. Мэтр Куэрто Ортанс, гений юриспруденции и человек, решивший, что я почему-то заслуживаю его внимания. Со дня его похорон мои дела становились все хуже и хуже. Пока единственным выходом не стало – уехать. Далеко. Туда, где никто никогда не слыхал о граде Ромусе и семействе Борха. Где я смогу сызнова обрести себя – или позабыть былое и стать кем-то другим. Да только мое прошлое, как голодный пес, все тащится следом в надежде урвать кусок мяса… – он подгреб восковую дщицу, бормотнув: – Хорошая фраза, сгодится… Ступай к Эссиро, царевич, будет с тебя на сегодня. Обещаю быть тише воды, ниже травы. – Мог бы хоть спасибо сказать, – уязвился Пересвет. – И на кой оно тебе сдалось? На стенку вместо ковра прибить, любоваться долгими вечерами? – Э… – не нашелся с достойным ответом царевич, и тут в створки деликатно поскреблись. – Пересвет Берендеич, ты тамотко? – приглушенно донеслось из коридора. – Извиняйте, коли что не так, но сенные девки сказывали, ты гостя проведать пошел. То я, Щур из сыскного приказа… – Входи, – дозволил царевич. Белобрысый сыскной сунулся внутрь, мимолетным, цепким оком глянул по сторонам, нет ли кого лишнего: – Тут такое дело смутное… Нынче вечером к стрелецкому посту в Доброй слободе притащился дворовый человек князя Влада, ну, того, что правит в Карпашском краю. – Разве старый князь пожаловал в гости? – подивился известию Пересвет. – А мне батюшка не сказывал. – Да нет, князь у себя, в горах. А вот младшенький его сынок, Радомир, и впрямь здесь околачивался. Тайком да тишком, с тремя доверенными слугами. Потому как ездил проведать зазнобу. Слуга мыслит, та зазноба замужем. Муж у нее суровый и вроде как на государевой службе. Приказной боярин, воевода или еще кто. – А почему слуга так решил? – метнул вопрос ромей. – Гм. Потому что Радойца – парень влюбчивый, а эту женщину посещал всего разок-другой в месяц. Но не бросал, встречался с ней по разным городам Тридевятого царства – видно, когда муженек отправлялся по делам, брал супругу с собой. А она уже отправляла княжичу весточки, где и когда ее проведать. По словам слуги, Радомир никогда не заговаривал о том, чтобы выкрасть красавицу и соглашался видеться на ее условиях. Как ни сильно она была ему по сердцу, а встречи их долго не затягивались. Вечером княжич уходил, утром возвращался. Теперь он шатается где-то уже третий день. Слуги ждали-ждали, да не выдержали. Пусть, мол, гневается, лишь бы целехонек остался. – Я так понимаю, слугам неведомо, где назначено свидание? – смекнул царевич. – Иначе они сами давно сбегали бы да проверили, не мешкает ли княжич у подружки на перине. – Воистину так, – подтвердил сыскной. – Счастье будет, если Радойца сам объявится. А если нет? Боярин Осмомысл велел розыск учинить по-тихому. Пошарим по богатым постоялым дворам, вдруг кто из хозяев али прислуги чего приметил. – Радомир и его подруга могли выбрать местом встречи дом какого-нибудь общего знакомого, согласного закрыть глаза на их… шалости, – указал Гардиано. – А то мы не смекаем. Но надо ж с чего-то начинать. Чай, не кутенок подзаборный пропал. Боярин сказал, пусть царевичу тоже будет ведомо. Нихонскому принцу сказывать? – Сам расскажу, – хмуро обещал Пересвет. – Поклон от нас передавай. – Оно конечно, – Щур упятился в полутьму коридора. Царевичу захотелось выругаться, да покрепче, а ромей немелодично присвистнул сквозь зубы: – Нас обгоняют без всякой жалости… Мне нужно крепко поразмыслить. Одному. – Ну, мысли. Да пошустрее, покуда этот душегуб, пропади он пропадом, весь град под корень не извел. И чтоб никакого буйства! – Я помню, – серьезно кивнул Гардиано. – И никакой выпивки. Выйдя от Гардиано, царевич решительным шагом направился в восходное крыло обширного, путано выстроенного царского терема – туда, где обитала матушка Василиса Никитишна с приближенными боярынями, и Войслава со своей коллекцией оружия. Проскочив мимо сестрицыных покоев, Пересвет настойчиво застучался в следующую дверь, белую в тонком листвяном золочении. – Жасмин! Жасмин Хановна, ты извини, что на ночь глядя… Ага, и ты тут. Это хорошо, ты мне тоже позарез надобен. От Осмомысла гонец прибегал. Вроде как еще один человек сгинул невесть куда. Да не простой горожанин, а княжич Радомир с Карпашских гор. Его батюшка Влад нам сосед и порой союзник. Шеморханка и гостевавший у воительницы-телохранительницы Кириамэ оборвали свою пугающую забаву, перекидываться четырьмя ножами разом, и вопросительно обернулись к Пересвету. – Княжич навещал тайную полюбовницу, вроде бы замужнюю. Ушел и третий день не возвращается, – изложил царевич. – Слуги говорят, прежде их свидания так не затягивались. Где проходила встреча, они не знают. Может, Радойца загостился у подружки или сбежал с нею. Может, ревнивый муж выследил охальника и утопил в проруби – или напротив, княжич прикончил муженька и затаился. А может, случилось то, о чем мы все думаем, но не говорим вслух. Жасмин, вот молви, как на духу: Джанко-ромалы брешет насчет того, что у него в табуне имеется некий чудо-конь, или чистую правду говорит? Жасмин в растерянности хлопнула длиннющими насурьмлёнными ресницами: – Врать не стану, ничего похожего на чудо-коня не видывала. Но в таборе перешептывались о том, что Джанко и Айша зимой выхаживали от хвори какого-то скакуна. – Согласится Джанко одолжить это диво дивное на пару дней? – не отставал царевич. – Могу я узнать, куда ты собрался? – нехорошо прищурился Ёширо. – На остров Буян. Испытываю, понимаешь, непреодолимое желание повидать старенькую пра-пра-прабабушку. Туда и обратно. Вы двое, шустро собирайтесь. Прокатимся до табора. – Откуда у тебя вдруг отыскалась прабабушка, да еще на каком-то дальнем острове? – не поняла Шеморханка, с помощью Кириамэ торопливо влезая в рукава лисьего полушубка и укутываясь расписной шалью в пунцовых розанах. – Дорогой расскажу, – обещал Пересвет. Но не выдержал, начав пересказывать занимательную беседу с бабой-Ягой еще в конюшнях, пока для царевича и его спутников седлали лошадей, и завершив рассказ на пустынных по вечернему времени улицах стольного града. – Дивен и непостижим для смертных промысел Аллаха, – изрекла Ясмин ибн-Хан и передернулась. – Утром ничего не подозревавший человек простился с семьей и вышел за порог, чтобы больше не вернуться. Представьте, каково приходится родным и друзьям. День за днем цепляться за остатки надежды, отгонять мысли о худшем, убеждать себя, изнывать от неизвестности… Дурно так говорить, но, если б нашлись тела – пусть искалеченные, пусть изодранные в клочья – родне пропавших стало бы самую малость легче. Да, они бы страдали, их сердца и души окутались бы скорбью. Но они бы точно знали, что их близкие умерли. А так, – она махнула рукой в меховой варежке, указывая на тусклые огоньки в избяных окошках, – всякое утро и всякий вечер они изводят себя мыслями: вдруг сгинувшие еще живы? Вдруг они где-то совсем рядом, томятся в подвале, закованы в цепи и не могут дать о себе знать?.. Это ужасно. Это сводит с ума. Убийца выскальзывает из мрака, похищает жертву и бесследно исчезает. В девичьем голосе звенел такой неподдельный ужас, что Пересвет украдкой огляделся по сторонам. С реки опять наползал туман, стелился белесой мглой вдоль улиц, льнул к изгородям и заборам. Отдельные клочья порой вздымались выше человеческого роста, обращаясь подобием невиданных и наверняка хищных тварей. Что за чушь лезет в голову. Их трое, они вооружены и способны за себя постоять. Им ничего не угрожает. Да, и те, кто сгинул невесть куда, чьи жизни похитил Зимний душегубец – они полагали точно также. Что дурного может случиться на улицах, знакомых с детства? Беззвучные голоса перекликались в тумане. Проведаю соседа и вернусь к ужину. Мам, мы с ребятами побежали кататься с горки. Милая, что купить тебе на ярмарке? Схожу распродам товар, да ввечеру истопим баньку. Дядюшка, можно я загляну ненадолго к подружке? Заприте дверь покрепче, дети, и никому не открывайте. По спине пробирает мерзким холодом – может, гусь сослепу прошлепал красными лапами по еще не вырытой для тебя могиле? – Баба-Яга считает, тут замешано темное чародейство. Ёширо, у вас в Нихонии творилось когда-нибудь подобное? – спросил царевич, торопясь разогнать наползающую со всех сторон липкую хмарь. – Кажущиеся беспричинными убийства или злобное колдовство? – дотошно уточнил Кириамэ. – У всякой насильственной смерти, как правило, имеется повод и причина, в этом наш гость из Ромуса совершенно прав. Что же до магии… Мудрецы говорят, вещи, прожившие долгую жизнь и сменившие множество владельцев, могут становиться цукомогами. Прибежищем духов, чаще всего злобных. Люди, к которым попадают такие вещи, сходят с ума и совершают странные поступки. Мне довелось подержать в руках веер, чьи хозяева начинали испытывать непреодолимую ненависть к своей родне, истребляя свой же клан до последнего человека. У одной из фрейлин хранилось косодэ ее прабабки, в котором обитала душа мастера, расписывавшего ткань. Оно могло насылать видения о будущем, тревожные или ободряющие. – А ты пробовал его надеть? – к приунывшей Ясмин вернулась любопытствующая жизнерадостность. Спокойный, невозмутимый тон Кириамэ впрямь обладал способностью отгонять страхи. – Пробовал, конечно. Разве можно упустить такой случай прикоснуться к неведомому? – И как, углядел чего? Нихонский принц малость помолчал, прежде чем ответить. Лошади, пофыркивая, слаженно топали сквозь сумерки по размокшей улице. – На миг мне показалось: я стал большой птицей, парящей над горным кряжем, – чуточку смущенно признался Ёширо. – Внизу текла река, на ее берегах стоял незнакомый мне город. Я хотел спуститься, рассмотреть его получше, но все заволокло туманом. Фрейлина, семье которой принадлежало косодэ, сказала, что я всего лишь на мгновение закрыл глаза, но выглядел очнувшимся от дурного сна на солнцепёке. Мы не смогли истолковать, что значит мое видение, но я счел его благоприятным. Быть птицей – это прекрасно… Думаешь, здешний душегубец заполучил некую древнюю вещь, понуждающую его убивать? – Думание – не моя сильная сторона, – удрученно признал Пересвет. Стража у городских врат малость поворчала, мол, негоже царскому сынку шляться туда-сюда в столь поздний час, однако приоткрыла тяжелую створку и выпустила троицу из дремлющего города. Кони плыли по колено в колышущемся сером мареве, драной простыней натянутой над сырыми, дышащими влагой лугами. Привстав на стременах, Ёширо углядел приземистые сарайчики для стригалей, откуда тянуло дымком и подгоревшим варевом. – Опять вы, – не удивился, но признал очевидное вышедший к незваным гостям Джанко. В полумраке за его спиной тут же возник плотный темный ком из трех не то четырех сомкнувшихся плечом к плечу фигур. Ромалы, не оборачиваясь, бросил пару коротких слов, и его соплеменники безмолвно удалились. – Ага, – царевич спрыгнул с седла. – Как неразменный пятак или дурная весть, всегда возвращаемся. Перемолвиться бы где-нибудь. Без лишних глаз и ушей. – Идем, – Джанко повел гостей с их лошадями в поделенную жердями на подобие отдельных стойл сараюшку, где вздыхал, утробно бурчал животами и переминался с ноги на ногу конский табунок, числом около трех десятков голов. Завидев и учуяв пришлецов, жеребцы настороженно захрапели, повизгивая и расшвыривая копытами слежавшиеся кучки прелой соломы. Джанко вытянул губы трубочкой и еле слышно засвистел, успокаивая встревоженных животных. – Тут сойдет? – Отлично сойдет, благо как раз нужно потолковать о лошадях, – Пересвет втянул побольше воздуха и в бессчетный раз напомнил себе, что он царский сын. – Джанко, одолжи мне того обещанного коня. Которого сулил за найденного убийцу Айши. Ромалы искоса поглядел на царевича, как задиристый петух на найденное зерно. Невысказанный вопрос «А где изловленный душегубец?» повис в теплом и затхлом, пропитанным крепким лошадиным духом воздухе. – Да, убийцу мы пока не сыскали, – торопливо зачастил Пересвет. – Но понимаешь ли, какая петрушка закручивается… Нынче еще один человек сгинул без следа – Радомир, княжич из Карпашских гор. И по всем признакам выходит, что тут не простые душегубства, а некая зловредная магия. Мы в ней ни шиша лысого не разумеем. Но знаем того, кто разумеет. Только этот кто-то живет на Буян-острове, а до Буяна… – Луна быстрого скока, если повезет и твоя лошадь не охромеет на первый же день пути, – завершил фразу Джанко. – Ясмин-джан? – обратился он к Шеморханке на плавном, певучем наречии. Пересвет счел, что ромалы засыпал Жасмин вопросами, из которых главным был: не тронулся ли царевич от изысканий малость умишком. Шеморханка кивала, отвечая. Пару раз слегка улыбнулась краешками ярких губ – как солнце проглянуло сквозь хмурые тучи. Кириамэ многозначительно кашлянул. – Ой-лэ, будь по-вашему, – видимо, девичья улыбка показалась ромалы убедительнее разумных доводов царевича. – Подарить коня не подарю, ибо уговор не выполнен, но одолжить на время – ладно. Джанко скрылся в одном из стойл и вывел к гостям за потрепанную веревочную узду одра весьма почтенных лет. Сей некогда быстроногий скакун уродился на свет серой масти в мелкое яблоко, но с годами поседел и выцвел до пепельной сивости. Колени на передних ногах вздулись печеными яблоками, ребра выпукло проступали сквозь кожу, копыта растрескались, с отвислой нижней губы тянулась ниточка вязкой слюны. Нехотя подняв мелко трясущуюся башку, конь рассеянно глянул на утратившего дар речи Пересвета тусклыми очами в глубоко ввалившихся глазницах. Ясмин ибн-Хан сдавленно охнула и помянула шайтанову задницу. – Если это шутка, – ладонь Ёширо плавно сместилась на рукоять катаны, а голос заледенел, – то мы малость не уловили ее потаенного смысла… Джанко довольно всхрапнул в кудрявую бороду, в точности разыгравшийся жеребец. Щелкнул пальцами и аккуратно стащил с морды дряхлого коня перехваченную множеством узлов веревку. Мир сморгнул. Или Пересвету в глаз попала ресница и вытекла со слезой. Все оставалось по-прежнему – грязноватая вонючая конюшня, дремлющие в стойлах кони, тусклый огонек в масляной плошке. Вместо старой клячи, годной лишь на живодерню, молодцевато пританцовывал темно-рыжий жеребчик. Невысокий в холке, длиннотелый, с белой проточиной во лбу и с белыми же чулочками до колена на передних ногах. Гриве и хвосту животного при эдаком окрасе полагалось быть тоже рыжими или цвета жженой охры, но этот конь мог похвалиться светлым пшеничным волосом. Под блестящей шерстью упругими змеями переливались мускулы, вдоль хребта тянулся узкий черный ремешок. В чистых, ясных глазах поблескивали шкодливые искорки. – Фрр, – презрительно высказался четвероногий красавчик. Пересвет отмолчался, ибо никак не мог сладить с онемевшими и отяжелевшим языком. – И я так думаю, – согласился Джанко. – Не серчай на них. Они ж не умеют видеть скрытое. Это Буркей, – представил он скакуна. – Буркей, это сын местного правителя, которому нужна твоя помощь… и его друзья – Ясмин и принц Кириамэ, – без запинки выговорил он имя нихонца. – Поможешь? Конь по кличке Буркей потянулся мордой к Ясмин – ему приглянулась единственная дева в мужском обществе. Как зачарованная, Шеморханка подняла тонкую ладонь к трепещущим ноздрям коня, почесав нежное местечко между ними. Довольный Буркей заржал, высоко задрав подвижную верхнюю губу и явив напоказ крупные желтоватые зубы. – Ёкарный бабай, – наконец удалось выдохнуть потрясенному до глубины души царевичу. – Ущипните меня кто-нибудь, – вежливо попросил Кириамэ. – Это конь-ёкай? У него волчьи клыки или мне кажется? – Дитя Арыси! – завизжала Жасмин. Рыжий от пронзительного девичьего вопля аж шарахнулся в сторону. – Гадюку мне в сапог и яду в шербет! У вас живет дитя Арысь-поле, а ты мне ни словечком не обмолвился! Подлюка! – Что или кто такое Арысь-поле? – потребовал ответа Ёширо. – Мать-кобылица, – разъяснил самодовольно ухмыльнувшийся ромалы. – Лошадиная госпожа. Богиня, что дарует и отнимает жизнь. У каждого звериного племени есть свой предводитель. У собак и волков – Симаргл, крылатый пес. У птиц – огненный Феникс. А у лошадей – свободная как ветер Арысь-поле, не ведающая узды и седла. Порой она является к людям, то в облике старой клячи, то прекрасной кобылицы. Тем, кто примет ее с уважением и заботой, она дарует удачу и процветание. На тех, кто ей не приглянулся, может наслать засуху, мор и бешенство. Иногда, в знак особого расположения, она приводит к людям своих жеребят. Таких, как Буркей, живущих втрое против обычной лошади и обгоняющих бурю, – он ласково потрепал коня за ушами. – Ему не посчастливилось. Арысь-поле даровала его общине ромалы в злосчастной Салмонее. Когда община сгинула в бедах и скорби, правитель города забрал коня себе. Падаль человечья, не сумел объездить, так додумался посадить на цепь. Джанко гладил и гладил склоненную конскую голову, пропуская прядки гривы между пальцами. Говоря ровно, не повышая голоса, словно о чем-то обыденном: – Его держали в яме и морили голодом, пока Буркею не стало все едино. Ему скидывали приговоренных к смерти, он забивал их копытами, рвал тела и обгладывал кости. Когда мы его разыскали, Буркей по людским меркам почти обезумел. Мы никогда не простили бы себе, если б бросили дитя Арыси подыхать во тьме среди гниющей мертвечины, и свели его со двора. Айша заботилась о нем, выхаживала… пела, чтобы Буркей вспомнил себя… Сейчас он почти выправился. Мы прячем его под шкурой старого коня, чтобы не вызывать ненужных расспросов. Конь игриво ухватил ромалы за кисть, слегка прикусив кожу. Влажно сверкнули клыки, которым позавидовал бы лютый тигр. – Что, царевич, по-прежнему хочешь отправиться в странствие? – Эээ, Буркей, – Пересвет уже понял, что темно-рыжий конь с соломенной гривой куда разумнее обычных лошадей. Заслышав свое имя, жеребец повернул голову. Царевич и конь смерили друг друга одинаково недоверчивыми взглядами. – По городу бродит очень нехороший человек. Нам надо его схватить, но мы не в силах понять, кого именно ищем и зачем он делает то, что делает. Мы нуждаемся в совете. Сможешь отвезти меня к мудрецу, способному подать этот самый совет? Жеребец шумно выдохнул. Скосился на Джанко, словно в ожидании подсказки или совета, но ромалы отступил на пару шагов от стойла – мол, как решишь, так и будет. Буркей гулко топнул копытом по усыпанному соломой земляному полу. – Он согласен, – перевел Джанко. – И он одолеет дорогу за два дня и три ночи. – А седло и уздечку он позволит на себя надеть? – уточнил Пересвет. – Я, чай, не сарматская амазонка. Без седла скакать не умею. – Позволит, если позаботишься о нем в пути должным образом. Буркей не ест никакой травы, только разве с большой голодухи. Всякий вечер выдавай ему ровно три кроличьи али заячьи тушки. Поросенок или козленок тоже сойдут, но кроля лучше. Рыжий испустил тонкое, недовольное ржание. – Три, я сказал, – с нажимом повторил ромалы. – Начнет клянчить еще, не поддавайся. Накормишь больше нужного – отяжелеет, не сможет толком скакать. Недокормишь – начнет дурить, выслеживая какую-нито тварь себе на обед. Тушки потребны свеженькие, еще теплые. Не потрошить, не обдирать, не обжаривать. Пусть грызет со шкурой и костями, ему полезно. Да, расскажи ему о том, куда направляешься. Буркей сам чует кратчайшую дорогу, точно перелетная птица. Плетью не трожь, каблуками в бока лишний раз не молоти. Озлится, тогда с ним вообще не управиться. Сбросит и убежит в степь, да еще истопчет на прощание. Постарайся с ним договориться. Вообще-то у него нрав покладистый, – Джанко звонко шлепнул коня по крутой шее, забросил через плечо колдовскую веревку-уздечку. – Ступай с ними, Буркей. Мягкой тебе дороги. Когда выезжать думаете? – С рассветом, – Пересвет и Кириамэ расступились, давая дорогу коню. Тот немедля засеменил к Жасмин и принялся с умильным видом толкать девицу носом в плечо – приласкай, мол, почеши за ушком. – А можно на нем проехаться? – заворковала растаявшая Ясмин. – Я и без седла могу… ну хотя бы до терема! – Вот настырная, – буркнул Джанко, но все же одним плавным движением забросил Шеморханку на спину рыжего жеребца. Девица устроилась боком, придерживаясь обеими руками за жесткую гриву потомка Арысь-поле. Горделиво выпрямилась, что твоя воительница перед замершим дружинным строем. – Надень на него зачарованную уздечку, – ядовито предложил нихонец. – То-то хороша будет красотка на заморенной кляче. Ясмин с достоинством показала насмешнику жилистый кулачок. Царевич осторожно придержал ромалы за рукав: – У нас… у меня есть к тебе еще одна просьба. Именно просьба, – Джанко выжидательно смотрел на запинающегося царевича: – Твое племя шастает по всему городу, многое подмечает, многое слышит. Может, им удастся вызнать о том, где до своей пропажи бывала и с кем водила знакомства боярышня Алёна со двора Негодовичей? Или вы наткнетесь на следы сгинувшего княжича Радомира – якобы он приехал в Столь-град на встречу с некоей женщиной… Я заплачу за сведения. Золотой монетой, любому, кто именно принесет новости. Только не сочти за подкуп, это будет... э-э… – Вознаграждение за помощь правосудию, – подсказала с высоты конской спины Жасмин. – Точно, оно самое. – Я поспрашиваю, – туманно откликнулся ромалы. За его спиной Шеморханка делала отчаянные знаки бровями, и Пересвет смекнул, что излишняя настойчивость тут вредна. Так и прибыли к царским палатам – Ясмин ибн-Хан на клыкастом рыжем скакуне, Пересвет с Ёширо при ней почетными сопровождающими, с негодующей кобылкой Жасмин в поводу. Буркея оставили в царских конюшнях, где он избрал для постоя самый дальний и укромный денник. Старшему над конюхами царевич настрого запретил соваться к новому коню. Мол, жеребец нрава горячего, недавно изловлен в половецких степях, к людям недоверчив. Не тревожьте без лишней нужды, пусть дремлет в одиночестве. К утру готовьте дорожное седло, то, которое туркестанской работы, и сбрую гишпанской тисненой кожи. Изящно прикрыв ладошкой зевок, Жасмин извинилась, еще разок почесала рыжему коню белый лоб, и упорхнула. Пересвет удрученно прикинул, что этой ночью ему будет не до сна. Слугам сборы к отъезду не доверишь. Матушка немедля вызнает и примчится даже посередь ночи разузнавать, куда это сыночек лыжи навострил. Придется все делать самому. Кириамэ бережно уложил мечи на резную подставку, развернул плетеный коврик для созерцания внутренних миров и уселся, свернув ноги хитрым калачиком. Взирая из-под приспущенных ресниц, как суетится Пересвет, бегая из комнаты в комнату и от сундуков к кладовкам с одеждами. – Твой отец завтра наверняка пожелает знать, куда делся его недостойный отпрыск… – Подался к бабуле Яге за советом, – пропыхтел царевич, затягивая ремнями тугой сверток с походной рухлядью. Сверток упрямился и топорщился. – От эдакой новости твоего отца точно хватит удар, – напророчил добрая душа Ёширо. – А то он не ведает, что в Ибирские чащобы три месяца дороги туда и обратно. Это в прошлый раз нам посчастливилось быстро обернуться. – Э-э, – задумался Пересвет, – о, придумал. В Чернолесье егеря вспугнули оленя-златые рога. Я уехал на охоту, во! – Ранней весной, когда олени гуляют безрогими. Конечно, Берендей-сан ни на миг не усомнится в правдивости моих слов. – Мы ошиблись с прозвищем. Ты не Ёжик, ты въедливый клоп, – царевич развернул и с силой встряхнул дорожный плащ. Из суконных складок посыпались мелкая труха и прелые листья. – Я загулял по кабакам в компании Гардиано, сойдет? Движением тонких бровей и легким изгибом губ Кириамэ выразил сдержанное брезгливое отвращение. – Тоже не то, – Пересвет озадачился, захватить ли в дорогу короткий, двойного изгиба половецкий лук. Стрелять зайцев для конского ужина. – Почему бы просто не сказать правду? – То есть поведать твоему отцу, что его сын одолжил у бродяг-ромалы хищного и пребывающего малость не в своем уме жеребца, дабы совершить визит на остров Буян, – с издевкой перечислил нихонский принц. – Я недостоин высокой чести стать тем человеком, который сообщит такую новость твоим почтенным родителям. Особенно матушке. Если начистоту, твой замысел нравится мне все меньше и меньше. – Придумай что-нибудь получше! – не выдержал царевич. – Короче, я уехал на три дня. Ты и Жасмин остались дома, вести дознание касательно исчезнувших горожан. Вот и весь сказ. Царевич я али дитя несмышленое, за которым глаз да глаз нужен? Нет, Ёжик, лучше молчи. Я знаю, что ты хочешь сказать. У тебя на лице начертано. Крупными иероглифами. Глупый маленький Светик должен сидеть дома под замком, пока ты, весь такой из себя, разгадываешь загадки и спасаешь мир. А вот фигушки. Не выйдет. Он выпустил из рук мягко шлепнувшийся дорожный мешок, в три шага пересек опочивальню и пристроился на ковре рядом с Ёширо. Нихонского искусства оставаться в неподвижности по нескольку часов с перекрещенными ногами царевич так и не постиг. – Ёжик, ты ведь умный, сам понимаешь: мы бьемся как рыбы об лед, и пока без толку. Нет никакой уверенности в том, что на Буяне-острове нам протянут руку помощи. Может, Елена Премудрая давным-давно ушла оттуда. Может, ей недосуг точить лясы с дальним потомком. Но я все равно съезжу. Потому что это – шанс, негоже его упускать. Мне очень не по душе то, о чем обмолвилась Яга – о бурлящем неспокойствии над нашим краем. Пока я буду в отъезде, хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал. Вернее, не для меня. Для Гардиано. – Что такое я способен для него сделать? И зачем? – холодно осведомился Кириамэ. – Затем, что если я прогуляюсь впустую, может, он додумается, как нам быть, – царевич сглотнул, подбирая слова одно к одному, как мастер-ювелир складывает самоцветное ожерелье. – У Гая сейчас не выходит соображать так, как нужно. Его одолевают призраки. Демоны из прошлого. – Я ведь не заклинатель духов, – напомнил Ёширо, однако голос нихонского принца малость смягчился. – Да, – быстро согласился Пересвет. – Зато ты ведаешь мир и понимаешь людские души. Ёжик, ну не будь упрямцем. Помоги, сделай милость. Кириамэ повернул голову, безмолвно вопрошая синим взглядом. Пересвету захотелось сперва зажмуриться, потом – провалиться сквозь пол, желательно прямиком в котел с кипящею серой. Сейчас Ёширо начнет выспрашивать, что за помощь такая требуется ромею, и получит в ответ либо красноречивое молчание, либо не менее убедительное меканье и эканье. – Мне кажется, ты был бы сам не против ему помочь, – наконец заметил нихонский змей-искуситель. Пересвет облегченно перевел дух, придвинулся ближе, обнимая Ёширо за плечи: – У меня ничего не выйдет. Я просто не в силах дать ему то, что нужно. Гай из таких людей, рядом с которыми не согреешься, но обожжёшься до кости. Пламя усмиряют водой, вот и ему потребен кто-то с холодным рассудком… Вытяни из него, что на самом деле стряслось в Ромусе. Зачем ему в поисках себя приспичило бежать аж на край света. Былые тайны влекут его назад, плутать в темноте. Нам ли с тобой не ведать, что в этой тьме нет ровным счетом ничего хорошего. Пустые сожаления о том, что было, да сгинуло. Чего уже не исправить и не воротить назад. Нужно захлопнуть дверь между нынешним и прошлым. Пусть былое остается за семью печатями и замками, там ему самое место. А нам нужен Гардиано с ясным умом и его умением обращать внимание на то, чего мы не замечаем. – Ты уверен, именно «нам»? – вкрадчиво уточнил Кириамэ. – Или только тебе? – Ёжик, я намеки скверно понимаю, а посередь ночи – особенно, – малость озлился царевич. – Вроде не первый день вместе живем, так что не юли, а спрашивай напрямую. Ты позарез хочешь знать, не мечтаю ли я затащить Гардиано на пуховую перинку. Порой – да, страсть как хочется. Аж поджилки трясутся и дух перехватывает. Думается, если б я или ты предложили ему малость позабавиться, он бы согласился. Да только совсем не потому, что якобы мы ему с первого взгляда запали в душу. А чтобы укрыться от одиночества. Хотя бы ненадолго и в чужой постели. Ёширо поднял руку с колена, накрыл ладонью кисть царевича, успокаивая. Ладони у нихонского принца в любую жару оставались малость прохладными, с едва ощутимыми бугорками мозолей, натертыми рукоятью меча. В бессчетный раз Пересвет подумал, как ему посчастливилось – пусть его счастье кривобокое и странное, не такое, как у всех. С Кириамэ можно откровенно говорить обо всем на свете. Он поймет. С ним никогда не прискучит, как прискучила бы на третий год брака любая красотка, ставшая законной супругой. Что занимает женщин? Дети, наряды да сплетни. Нет, порой рождаются на свет такие девицы, как Жасмин или сестрица Славка, но разговор-то не про них… Губы Ёширо всегда отдавали легким холодком – отчего поцелуй не обжигал, мгновенно сводя с ума, но словно бы затягивал в неспешный, неодолимый круговорот. Куда так легко соскользнуть, но почти невозможно выбраться, где прикосновения почти неуловимы – и слишком поздно сознаешь, что незаметно пришедшая из глубин волна накрыла тебя с головой и утянула за собой. В зыбкую, текучую, переливчатую синеву. Там, в глубине, забываются имена, приходит всеобъемлющее спокойствие и нет ни следа испепеляющего, сжигающего изнутри пекельного жара. Там ты обретаешь себя в обоюдном единении, а не теряешься посреди изнуряющего душного одиночества пустыни.