Мартовские дни

Миновало почти три седмицы. Новорожденная весна поцеловала на прощание умирающую зиму и, смеясь, побежала по влажным полям да лугам, оставляя за собой робко пробивающиеся к солнцу бледно-зеленые ростки и золотые капли мать-и-мачехи. В старых ветлах, росших в саду поназади царского терема, шумно и радостно орали вернувшиеся с теплого полудня галки. С Молочной сошел последний лед. Полноводная река бурлила и клокотала, приветствуя проснувшегося Водяного – а может, празднуя воцарившийся мир между речным царем и его своенравной хозяйкой. Никто не врывался к городской страже, чтобы, задыхаясь от давящего сердце страха, умолять о помощи в розысках пропавшего родича. Люди по-прежнему покидали этот мир, отправляясь на погост, но кончина их была обыденной и привычной – старость да болезни. Протальник или мартус, как его величали в церковных книгах, заканчивался, готовясь смениться первоцветом, он же апрелий. Долгий месяц тающих снегов, холодных дождей, новых знакомств, душевной сумятицы и загадок, к которым так и не удалось сыскать ответа. Оклемавшиеся и опамятовавшиеся мальчишки сумели поведать о себе и своем горе-злосчастье. Тихий чернявый пацан, смахивавший обликом на закручинившуюся девицу, звался Йосифом и был родом с торгового иудейского подворья. Его более бойкого и неунывающего белобрысого сотоварища по заточению кликали Жданчиком. Отец мальчишки содержал большую шорную лавку в Доброй слободе, и Пересвет вздумал самолично возвернуть пропажу отчаявшимся родителям. Царевич навсегда запомнил женщину, безмолвной белой птицей слетевшую с резного крыльца навстречу въехавшему на широкий двор всаднику. Вертко соскользнувший с высоты конской спины Жданчик тонко и пронзительно выкрикнул: «Ма-ам!..», прежде чем женщина обхватила его и судорожно притиснула к себе. К матери и сыну со всех сторон устремились домочадцы и бросившие работу мастеровые, сломя голову, бежал отец Жданчика, а женщина стояла, поверх растрепанной макушки сына глядя на Пересвета. Она не рыдала, ее прозрачно-серый взгляд пылал таким сухим, испепеляющим жаром, что царевич невольно поежился. Подумав, что, укажи он этой хрупкой, истончившейся от страданий, тревоги и неизвестности женщине на виновника бед ее ребенка, тот забился бы в неодолимом ужасе пред ликом карающей Мораны-Смертушки во плоти. – Ваш сын растет достойным и отважным, – неловко выговорил царевич в ответ на разноголосые благодарности и благословения, сыпавшиеся на него со всех сторон. Невесть отчего ощущая себя наглецом, пытающимся урвать кусочек чужой славы. Кириамэ поднял бы его на смех, заявив, что любой подвиг вассала служит вящему прославлению имени дома его господина. А раз Гардиано вроде как принят на службу Тридевятому царству, то все хорошее и полезное, совершенное им, зачтется Пересвету. – Берегите его. Не испытывайте расспросами, хорошо? Он снова с вами, чего еще желать… Отец Жданчика, сграбастав в объятия безмолвную супругу и верещащего сына, истово закивал. Судя по напряженной физиономии, мастеровой был готов самое жизнь отдать по первому слову царского отпрыска. Мальчишка вывернулся из-под материнского локтя, требовательно наставил палец на царевича: – Дяденьке ромею мой нижайший поклон. Скажи, я непременно приду его проведать… как только батюшка со двора отпустит! – Приходи, – согласился Пересвет. – Конечно же. Он будет тебя ждать. И мы будем. Удачи тебе. Он выехал со двора, где наперебой галдели и голосили обрадованные люди, где каждый рвался прикоснуться к хозяйскому сыну и убедиться – тот, кого они считали умершим и оплакивали в сердце своем, вернулся. Месяц-другой, и к концу лета былое, вытесненное хлопотами и заботами, уйдет в прошлое, смоется речными волнами. Детская память коротка и сама исцеляет себя. Жданчик забудет темный подпол, цепи на руках, песий ошейник и то, о чем он тихонько, запинаясь, поведал царевичу в мирном, защищённом уюте горницы государева терема. – …Как он меня стащил вниз и привязал, я как в беспамятстве каком был. Все вижу, а ни заорать не могу, ни рукой-ногой волохнуть. Это потом я смикитил дурачком прикинуться. За ухи меня и прежде драли, бывало, что и за дело. Простого ухокрута стерпеть, это раз плюнуть. Я слюну пускал, лыбился до ушей да гыгыкал, когда он меня пинал, ему вскоре и прискучило. А присунуть мне никак у него не выходило, как он не старался. Я и Оську пытался подучить, но тот ни в какую. Вроде такой умник с виду, а уверовал, коли будет шёлковым да послушным, его отпустят. Как же, держи карман шире. Любаня тож хотела сперва подлизаться, а потом треснуть злыдня чем потяжелее да драпать за помощью. Почти вышло, да только она слишком рано замахнулась. Он ее придушил и прикопал там же, в уголку. А вот Оська ему сильно полюбился. Он его заставил вирши наизусть затвердить, жалостливые. Если Оська хорошо читал, со слезой, этот гад его за задницу не прихватывал и не бил. Только уд свой ему в рот запихивал, пока Оська реветь не начинал. Заталкивает, а сам таращится, бельма мутные, и повторяет, мол, ты мой личный маленький Гай, теперь ты никуда не сбежишь, и нам будет хорошо… Почему он так Оську прозвал, а? Ведь Гай – это же вашего друга имя, того, который за нами полез, да? – Затем, что умом тронулся, – как можно внушительнее разъяснил царевич. – Тебе про то думать не надо. И помнить не стоит. Это как дурной сон – расскажешь и позабудешь. Было да прошло, и больше никогда не повторится. – Обещаешь? – Царское слово даю, – «и никогда не скажу Гардиано, как спятивший от похоти и ненависти книжник звал смазливого пацана его именем. Темноволосого и темноглазого мальчишку, умеющего слету запоминать вирши. Боги, куда же вы смотрели, когда не зверь, а человек вытворял такое?» Мысль, как усталая кляча, влекущая тяжелую телегу по глубоко наезженной колее, свернула к тому, что не раз приходило царевичу на ум. «Когда я возвращался от ромалы, был поздний вечер. Я постучался в книжную лавку. Надеялся, кто-нибудь из сидельцев переведет мне вирши с латинянского. Он открыл, как ни в чем не бывало. Дети были внизу. Все это время пропавшие дети были внизу. Может, он сполз с бедной спятившей Алёны, оправился и вышел глянуть, кто там у дверей. Мы разговаривали о тонкостях переложения виршей с одного наречия на другое, стоя над головами похищенных детей…» Горло внезапно до отказа наполнилось кислой, прогорклой желчью, хлынувшей из глубин судорожно сжавшегося желудка. Пересвет едва успел свеситься вбок, как его неудержимо и обильно вывернуло. Съеденное с утра и нещадно извергнутое неопрятной дымящейся кучкой шлепнулось в грязь, под копыта настороженно переступавшей с ноги на ногу смирной кобылки. Мельком Пересвет успел порадоваться, как вовремя съехал со двора Жданчикового родителя и заворотил в безлюдный проулок. Никто не увидит, как царский наследник давится комковатой блевотой от отвращения к человеческой мерзости. «Он ведь казался самым обычным человеком. Мы вместе слушали его рассказ, и Кириамэ тоже ровным счетом ничего не заподозрил, – Пересвет ладонями утер рот и лицо, ощутив выступившую на коже холодную испарину. – Просто один из служителей в книжной лавке. Неужели всякий и каждый из живущих способен перекинуться эдаким оборотнем? Как жить, не доверяя никому, сомневаясь в каждом слове, денно и нощно следя за всяким шагом твоих близких? Я так не смогу. Просто свихнусь. Люди… люди, они, конечно, всякие и разные попадаются, но в общем-то неплохие… А этот… Он просто выучился хорошо притворяться. Мануций, на которого он столько лет работал, ничего про него не знал…» Всполошившийся владелец книжной лавки примчался на резкую перекличку жестяных свистулек городской стражи и разгоревшееся шумство во дворике поназади «Златого слова». К тому времени явившиеся на зов дружинные успели раздобыть пару телег. В одну посадили спасенных мальчишек и бережно перенесли старавшегося не утратить сознание Гардиано, в другую бросили обеспамятевшего и на всякий случай связанного по руками и ногам убийцу, и затолкали озлобленно клацавшую на всех зубами полубезумную Алёну. Сбледнувший в цвет прокисшей сметаны почтенный Мануций, растерянный и перепуганный, курицей с отрубленной башкой метался у всех под ногами. Искательно заглядывал в лица Кириамэ и Пересвету, плачуще клянясь именами старых и новых богов, мол, понятия не имел о том, что за душой у одного из его работников. Аврелий который год тихо жил в пристройке, гостей не водил, разве что заполночь частенько засиживался. Говорил, читает, переводит али книгу редкую какую переписывает. Занятые дружинные мимоходом отпихивали Мануция в сторону. Он возвращался, робко и смятенно тянул нихонского принца за длинный рукав косодэ, привлекая внимание, и сызнова заводил причитания о своей невиновности и непричастности. Не выдержав, Пересвет рявкнул на эллина, велев убираться с глаз долой. Но прежде пускай ответит, знакомо ли ему такое слово – «амикес»? – Конечно, – затряс головой приунывший и готовый впасть в беспросветное отчаяние книготорговец. – Это на латинянском. Множественное число от слова «друг». В смысле, друзья не как просто хорошие приятели и давние знакомцы, но сотоварищи, волею судеб связанные узами крепче родственных... – Понятно, – оборвал суетливые и многословные разъяснения царевич. – Ступайте домой, а как понадобитесь, я пришлю за вами. Да, ваши писцы с книжниками тоже пусть никуда не разбегаются, – он отвернулся, махнув первому попавшемуся на глаза дружинному: – Сопроводить и проследить, чтоб из лавки никто ни ногой, ясно? – А то, – слегка подпихивая в спину, блюститель повел понурившегося эллина к входу в лавку. – Сделаем. Амикес, повторил по себя незнакомое словцо Пересвет. Вот кем мы стали для Гая Гардиано. Понадобилось упавшее на голову бревно и вплотную подступившая смерть, чтобы ромей наконец-то проговорился, кем он полагает нас для себя. Маленькая иудейская община, обособленно жившая вкруг своего торгового двора и молельного дома, в благодарность за спасенного мальца прислала врачевателя именем Менахим. К рассвету в царский терем бодрым шагом заявился старец преклонных лет, но отнюдь не согбенный в три погибели, а напротив, прямой, что летящее в цель копье. С негустой козлиной бороденкой, в расшитой бисером шапочке, кривовато сидевшей на лысой макушке, и разлетающихся одеяниях из дабы, крашеных в синьку и темный до багровости кубат. Вышедший встретить и сопроводить раннего гостя нихонский принц не счел зазорным переломиться в глубочайшем поклоне и иначе чем Менахим-сенсей пришлеца уже не величал. Старец вежливо, но непреклонно отмахнулся от попыток зазвать его к столу, пресек намерение Кириамэ поведать, что случилось, и потребовал вести его прямиком к страждущему. Царевич немедля увязался следом. Гардиано уложили в его маленькой горнице с намалеванными садами на стенах и потолке. Приставленная к ромею сенная девушка запричитала, что за ночь ему стало куда хуже, а говорить толком, что с ним, Гай ни в какую не желает. На шум прибежали Войслава и случившаяся в тереме Ясмин ибн-Хан. Жалостливые девицы наперебой заголосили уже втроем и были изгнаны за дверь. Почтенный Менахим принялся за осмотр, точно и безжалостно надавливая, сминая и поворачивая туда-сюда крючковатыми пальцами вывернутую и онемевшую ногу Гардиано. Какое-то время ромей крепился, но потом взвыл в голос, а врачеватель удрученно зацокал языком. Скосился Кириамэ и Пересвета, жестами показывая: надо бы сойтись для серьезного разговора, а лучше совсем удалиться прочь. Гай немедля хрипло заорал, что его личная нога дорога ему как память. Он имеет право знать, отвалится она вскоре сама по себе или лучше поскорее отрубить ее и отправить на корм собакам. И не смейте там шептаться! Пока царевич убеждал Гардиано не буянить раньше времени, Ёширо многословно извинялся за несдержанность их подопечного. Мол, слишком много потрясений за одну ночь, а теперь еще вроде как и лихорадка началась, сам не понимает, что несет, будьте великодушны, Менахим-сенсей, простите. Однако говорить придется при нем, уж не взыщите. Он заслуживает знать правду, какой бы она не была. Врачеватель рассеянно кивнул и скрипучим, тонким голосом с певучим акцентом разъяснил: – Таки вашему другу раздробило бедренную кость вместе с шаровидным суставом, что милостью Всевышнего дарует нам возможность от рождения до смерти вышагивать на своих двоих. Осколки кости впились в мышцы по соседству, отчего ваш друг и валится. Нет, вправить повреждение сильным рывком, как делается с вывихнутыми руками и ногами, никак невозможно. Если положиться на заживляющую силу природы и отставить все, как есть, само собой не срастется, а боль с каждым днем будет становиться сильней и нестерпимей. Закончится может тем, что кость в повреждённой ноге размягчится, заплетется вьюном и встанет пяткой наперед. Пересвет икнул и утратил дар речи. Гардиано попытался заговорить, и не смог, надсадно засипел горлом, отчаянно пытаясь хотя бы сесть на постели. – Почтенный Менахим-сенсей, а нет ли средства предотвратить столь досадную неприятность? – невозмутимо осведомился нихонский принц. Старикан подергал козлиную бородку, прищелкнул пальцами и заявил, что с кем другим он не отважился бы взяться за такое дело, пусть даже ему посулили мешок златых слитков и десяток юных невольниц впридачу. Но ваш друг молодой, крепкий и, возможно, сумеет выкарабкаться. Мудрейший персианин Абу Али ибн-Сина в своих обширных «Наставлениях врачевателям» составил и сопроводил рисунками подробное описание действий, необходимых в случае подобного ранения. Взрезать бедро, раздвинуть мышцы, добраться до обломков косточек и извлечь их. Вложить выбитый сустав на место, собрать то, что уцелело, в порядке, свыше предначертанном Творцом. Сшить разрезанное воедино, стянуть повязками и молиться о выздоровлении. Которое воспоследует не скоро, потребует от вашего друга многих мучительных усилий, и вряд ли станет полным. Ваш друг никогда не сможет бегать, подобно молодому жеребцу, и отплясывать на пирах. Ему придется заново учиться ходить, поначалу с костылем или палкой. Тянуть с принятием решения никак нельзя. С каждым уходящим часом сломанные острые кости все глубже затягиваются в живую плоть. Вскоре она начнет загнивать, порченая кровь разнесет заразу дальше по жилам и тогда… – Лучше б я сдох, – Гардиано уткнулся лицом в ладони, скорбно раскачиваясь влево-вправо. – Зачем, ну зачем вы меня вытащили? Лежал бы тихий и мертвый, горя не знал… – Менахим-сенсей, что необходимо для этого вашего… раскрытия? – в кои веки Ёширо не сумел быстро подобрать нужного слова. – Вскрытия, – подсказал царевич. Вышло еще хуже. Как будто он приравнял Гардиано к свинье, приуготовленной отправиться на бойню. – А меня спросить? – законно возмутился ромей. – Ты мечтаешь всю оставшуюся жизнь валяться в постели, голосить от боли и ходить под себя? – вежливо и холодно поинтересовался Ёширо. – Ах, нет? Вот и помалкивай. Глазеть на разрезание воочию Пересвет смалодушничал, а нихонский принц проявил хваленую дворцовую выучку и оставался с Гардиано до самого конца. Царевич торчал в коридоре под дверями, успокаивая встревоженно шептавшихся сестру с Шеморханкой. Врачеватель вытребовал большой тяжелый стол, множество ламп и прислугу для всякой потребной помощи. Гардиано опоили сонным зельем на маковом молоке, чтобы уснул беспробудно, но старый Менахим все едино настоял на двух дружинниках покрепче телом и духом. Хватать и держать, ежели болезный придет в себя и учнет вырываться. Ждали долго. Истомились и извелись, вздрагивая от каждого громкого звука и боясь в любой миг услышать безысходный, надсадный крик. Пересвет ловил себя на тягостных, дурных, невесть из какой грязи выползших мыслишках – если б они бросили ромея в подвале, сейчас не надо было б терзаться неизвестностью, подпирать стенку и ждать невесть чего… Ага, только вот потом они с Ёжиком смотреть друг на друга не смогли бы без содрогания и отвращения. Как ни крути, а Гай Гардиано незаметно, исподволь умудрился стать одним из них. Третьим, без которого радость не в радость, и горе не кажется неодолимой бедой. Наконец Кириамэ вышел из комнат. Нихонский принц слегка пошатывался, и вид у него был – краше в гроб кладут. Войслава и Жасмин ринулись навстречу, столкнулись локтями и плечами. – Все хорошо, – с усилием выговорил Ёширо. – Менахим-сенсей сказал, все закончилось хорошо. Гай проснется не раньше завтрашнего полудня. – А ты сейчас с ног рухнешь, – рубанула сплеча честная Войслава и подставила Ёширо сложенную кольцом руку. – Хватайся, твое величество. Пошагали, левой-правой. Братец, вознаградил бы господина врачевателя. Да не одними словами. Иудеи, сказывают, до злата-серебра шибко сами не свои. – Он же в благодарность… – заикнулся Пересвет. – И мы в благодарность, – не растерялась царевна, уводя за собой вяло протестующего Кириамэ. – Только благодарность, знаешь ли, всякая бывает. Человек трудное и тяжкое дело сотворил, негоже его с пустыми руками отпускать. Коли не восхочет себе брать, пожертвует на что доброе. Не жмоться, Светик, с нас не убудет. – Сколько раз просил, не называй меня Светиком! – крикнул царевич в спину удаляющейся сестре. Войслава, не оборачиваясь, показала любимому младшему брату кулак. Почтенный Менахим принял поднесенный увесистый ларец кипарисового дерева как должное. Попросил дружинного сопроводить его до иудейского подворья и обещал вскорости проведать страждущего. Ромей очнулся посередь ночи, заметавшись в нахлынувшей горячке. Дремавшая рядом служанка опрометью припустилась будить Аграфену-ключницу, слывшую мастерицей отвары готовить да лихоманки заговаривать. Спросонья не разобрав, в чем дело, ключница напустилась на челядинку, та ударилась в рев и оправдания. На вопли и хныканье явилась маявшаяся бессонницей мрачная Ясмин ибн-Хан. Грозной львицей рыкнула на всех, кто подвернулся под руку, прогнав девчонку неотлучно бдеть у постели Гардиано, а прикусившую язык Аграфену – запаривать травяной настой. Около седмицы Гардиано провалялся с лихорадкой, то приходя в себя, то проваливаясь в дремотную вялую одурь. То порывался встать и идти куда-то, то, вроде бы уснув, начинал взахлеб спорить сам с собой на латинянском, звал кого-то, ругался и непрерывно требовал пить. Разбавленная медом и брусничным соком вода вставала ему поперек горла и с утробным рвотным кашлем устремлялась обратно. Кириамэ терпеливо убеждал ромея, что все обойдется и до смерти ему далеко, успокаивал, пару раз даже ночевал рядом, прикорнув на сундуке. Приходил Менахим-врачеватель, осматривал стянутый шелковыми нитями длинный кровоточащий разрез и задумчиво тряс плешивой башкой. Твердил, все идет, как должно: сперва горячка с воспалением и беспрестанным колотьем в месте перелома, и лишь затем – долгое выздоровление. Пересвет в комнаты ромея не совался. Приходил, торчал под дверями, не в силах перешагнуть порога, и сбегал, оправдываясь занятостью. Войслава застукала мающегося братца в коридорах и отругала по первое число. Как вынуждать человека головой рисковать, так завсегда пожалуйста, тут мы впереди на белом коне. А как выкроить время пару добрых слов сказать да за руку подержать по-дружески, так за Пересветушкой надо с собачьей сворой по окрестным глухоманям рыскать. Царевич опускал виноватый взор, мямлил в ответ нечто неразумное, мысленно каясь – он просто не может увидеть Гая Гардиано…таким. Раздавленным, страдающим и наверняка терзаемым одной беспросветной думой – встанет он когда-нибудь с постели или навеки пребудет калекой. Но дюжину дней спустя мудрейший Менахим осторожно признал: дела подопечного медленно, но верно улучшаются. Несгибаемое упрямство молодости, не желающей так запросто сдаваться, всегда возьмет верх над не ведающей жалости Разлучительницей собраний. Человек – он тварь хоть и хрупкая на вид, но цепкая и живучая. Ежли сразу не помер, то непременно выкарабкается из тьмы к свету. Шаг за шагом, ступенька за ступенькой. Хватит бродить вокруг да около, прикрикнул на себя Пересвет. Сестрица права, а Ёширо все чаще бросает на царевича недоуменные взгляды, явно придерживая вертящийся на кончике языка вопрос: неужто человек для тебя мил и хорош, лишь когда бодр и здоров? Стоит ему прихворнуть, и ты уже нос воротишь? «Ничего я не ворочу! – хотелось крикнуть в ответ Пересвету, хотя Кириамэ и не заводил подобных разговоров. – Я просто… просто не знаю, как быть». Спустя почти полмесяца с памятной ночи, когда они отыскали смрадный погреб под неприметным домиком эллинского книжника, царевич Пересвет решительно отворил створку, расписанную порхающими среди зеленых ветвей птахами. Приготовившись вдохнуть сладковатую вонь лекарственных отваров, пропитанной кровью ветоши и потаенного страдания. В комнатах Гардиано, как всегда, оконца стояли нараспашку, а печка выстудилась. Со двора тянуло запахами пробуждающейся зелени и свежести. Неспешно тлевшая на резной подставке палочка вендийских благовоний источала острый, пряный аромат неведомых цветов. Ромей вытянулся на постели – и, как почти вечность назад, черкал бронзовым стилусом по навощенной дщице. Заслышав скрип двери, поднял голову. Русалочьи-омутные, тревожные глаза с залегшими понизу багрово-сизыми тенями, и покрасневшими, набрякшими веками. Осунувшееся лицо, выступающие острые скулы того и гляди прорвут темную кожу изнутри. Сам ромей как будто малость усох изнутри, съежился посреди кровати, выглядящей слишком большой для него одного. Впрочем, он был не в одиночестве – свернувшись в изножье, спал и похрапывал большой серый котище. – Это я, – Пересвет поймал себя на том, что невольно расплывается в глупой, дурацкой, совершенно неуместной улыбке. – Я… э-э… наверное, надо было раньше наведаться… – Похороны назначены на завтра, вот тогда и приходи, – бросив на гостя хмурый взгляд исподлобья, Гай вернулся к своим записям. – Впрочем, можешь сделать доброе дело. Дорогие гости наперебой стремятся закормить меня насмерть. Угощайся, чтоб не пропадало зазря. Хотя нет! Сбережем для поминальной тризны, все меньше расходов. Стол и впрямь завалили подношениями – корзинки, туески, крынки с тщательно увязанными белыми холстинами горлышками. Казалось, Гардиано успела проведать половина города. Не считая сестры и Жасмин, за былую седмицу Пересвет столкнулся в коридорах и с боярынями царицы-матушки, и с сыскными, и с кланявшимися в пояс родителями мальчишки Ждана, и с тихой чернокудрой женщиной в синем платье с золотым шитьем, матушкой отрока Иосифа. – Гай, – присев на краю постели, царевич решительно извлек из рук явно не ожидавшего подобного нахальства Гардиано исписанную дщицу. Мельком заметив, что на ней ничего толком не начертано. Отдельные слова россыпью, а не строчки. – Ну почему ты такой? Как будто не один человек, а двое в едином теле. И одному из этих двоих страсть как хочется навязать жернов на шею и скинуть в выгребную яму. – Какая ужасная смерть, – чуть слышно хмыкнул Гардиано. – Страшно представить, какая судьба уготована второму мне. – Вот такая, – Пересвет обхватил ладонью затылок Гардиано, глубоко зарывшись пальцами во влажные от испарины вьющиеся пряди. Подался вперед, не стремясь сорвать с узких, кривящихся губ торопливый и безответный поцелуй, но просто уткнувшись лбом в лоб. Зажмурился, услыхав долгий, прерывистый вздох не то стон – свой собственный или Гая, уже не различить. С обреченным весельем осознав нехитрую мысль: с первой встречи его влекло к ромею. Так, должно быть, запойного пьяницу неудержимо тянет к чарке горького зелена вина. И плевать на неизбежное похмелье и косые взгляды. Ему необходимо твердо знать, что этот человек не сгинет бесследно завтрашним утром, устремившись за новой бесшабашной идеей. Не исчезнет из его с Ёширо Кириамэ путаной и несообразной жизни, единой на двоих. – Даже не заикайся, что, как только встанешь на ноги, подашься за тридевять земель счастья искать. Не смей звать себя третьим лишним. Ты не лишний. Ты – наш. Мой и Ёширо. – Сейчас расплачусь, – пробурчал Гардиано, но не ядовито, а скорее добродушно. Он не пытался вырваться или оттолкнуть Пересвета. Царевич чувствовал на своем лице быстрое, неровное дыхание и полыхавший под кожей болезненный жар. Жадно втягивая чужой запах – щекочущий обоняние, кисловатый из-за недуга, единственный в мире, ни на кого не похожий. Пергамент, воск и запёкшаяся кровь, нутряное тепло прикорнувшего хищного зверя и терпкая, едва уловимая, хмельная сладость. Ощущая, с какой едва сдерживаемой силой Гай прижимается к нему. Мгновения утекали, Пересвету до сладкого нытья под ложечкой хотелось протянуть руки, обнять Гардиано, да покрепче. Да только более мудрая и здравая часть его же собственного разума наставляла – нет, не сейчас, не то нынче время и место. Не спеши нахлестывать лошадей и рваться вперед, пусть все идет своим чередом. – Плат дать, утереться? – с величайшей неохотой царевич отстранился первым. Темные завитки мягко скользнули вдоль ладони, когда он убирал руку. Пересвет озабоченно заглянул Гардиано в лицо, заметив, как ромей кривится и судорожно прикусывает нижнюю губу, и всполошился: – Что, сильно болит? В первое мгновение Гай намеревался отругнуться, но передумал и медленно, вымученно кивнул, вполголоса признавшись: – Грызет изнутри все время… и кости ломит. Не уснуть, ничем толком не отвлечься. Слова в голове путаются. Лекарь успокаивает, мол, как начнет заживать, станет еще хуже. Эссиро говорит – терпение все превозмогает, дух превыше страданий бренного тела, а я валяюсь тут и от безнадеги выть хочется… Посиди со мной, расскажи, чем дело кончилось? Кириамэ, как только я заикнусь выспрашивать, гонит спать и велит ни о чем не тревожиться. – Ой, – сообразил Пересвет. – Точно, ты же ничего не знаешь. Мальчишек вернули к родителям, с этими вроде обошлось все. А вот боярышня… с ней совсем худо. Извещенный о найденной племяннице, Савва Негодович примчался за Подарёнкой вместе с супругой. Завидев скрежещущую зубами и злобно зыркающую из темного угла ополоумевшую девушку, боярыня Доброгнева разрыдалась в голос. Как она ни уговаривала, как ни увещевала ласковыми словами, Алёна только глубже вжималась в угол и скалилась, прочь идти никак не желая. Боярин аж бороду на кулак намотал и лицом нехорошо засмурнел. Обмолвился, что сперва с ними жених Алёны рвался ехать, да отговорили. Как ему теперь такую невесту на глаза показать? Видать, придется свадьбу откладывать, пока Подарёнка в разумение не вернется… а то и вовсе отменять. – Боярин с женой надумали ее к сестрам Живаны везти. Может, та явит чудо и вернет бедолаге рассудок. Или сестры в мудрости своей совет подадут, можно ли ее как-то излечить, и примут девицу в милосердном доме. Покуда Алёна не перестанет людей дичиться, там ей будет покойнее, чем в шумном тереме у думского боярина. – Скверно, – обронил Гардиано. – А что сталось с карпашским княжичем? Схоронили? – Нет. Уложили в колоду, перестоявшимся медом залитую, и с посольством и дарами богатыми отправили к князю Владу. Батюшка сильно опасается, как бы с этого чего дурного не вышло, – вздохнул Пересвет. – Еще я с этим… с эллинским книжником пытался толковать. Его в холодном погребе под Рыбницкой башней заточили. Отец пытать его не дозволил, да и нету в Столь-граде пытальных дел мастера. Прежде его бы Осмомысл допросил. Без каленого железа всю его мерзкую душонку вытянул бы и по полочкам разложил. А так сыскным, Кириамэ и мне пришлось своим разумом обходиться. – Что вызнали? – в нетерпении приподнялся со сложенных горкой подушек Гай, потревожив мирно дрыхнущего кота. Пробудившись, тот вперился в людей немигающими желтыми глазами, словно внимая чужой беседе. – Мне кажется, он не безумен, – тщательно взвешивая всякое слово, начал царевич, вспоминая разговоры через тяжелую железную решетку. – Он прекрасно сознает все, что натворил, но повторяет – у него была причина. Якобы он хотел спасти этих детей. Уберечь от разочарований и несовершенства жизни. От того, что им придется стать взрослыми. Чтобы они не достались тем, кто не сумеет оценить их по достоинству, как он, – Пересвет невольно передернулся. – Что, это тоже такая маниа, одержимость, о которой ты рассказывал? – Детство, проведенное рядом с обременявшими чрезмерной заботой, или, напротив, холодными и равнодушными родителями, – предположил Гардиано. – Когда такой ребенок вырастает, в нем может пробудиться навязчивое желание проявить лучшим отцом, чем его собственный. Стать защитником тех, кто слабее – и постоянно требовать от них благодарности и восхищения. Обзавестись живыми игрушками, которые можно карать и миловать по своему усмотрению… Да, это не безумец, но человек, пребывающий в едином крохотном шажке от подлинного безумия. – Дружинные разобрали обрушившийся подвал под пристройкой, где он жил, – Пересвет отметил, что и он сам, и Кириамэ, и Гай всячески избегают называть эллина Аврелия по имени. – Нашли в подполе четыре закопанных тела. Два совсем недавних – мальчик и девочка, о которых упоминал Ждан – и два почти истлевших. Видимо, этих он похитил, убил и спрятал перед отъездом в Италику. – Итак, пропавшие дети сочтены и найдены, – с облегчением подытожил Гардиано. – Но, как я понимаю, убийца детей не знает о чародейском Аркане? – Ничего, – с разочарованием признал царевич. – Или притворяется, что не ведает. Я просмотрел все книги, что хранились в его доме и в лавке. Не сыскал ни единой, где хотя бы словечком упоминалось бы о Петле Вечности. Кириамэ и я выспрашивали его так и эдак, он ни разу не проговорился, не обмолвился. Однако с той поры, как он за решеткой, в городе никто больше не пропадал. – Его судили? – Батюшка думу созвал, его судьбу решать. Касаемо того, что он натворил в Ромусе, убил или нет твоего… э-э… твоего господина Борху, батюшка полагает, разрешить ничего не можно. Уж не серчай, ладно? Слишком далеко и давно это произошло. Ни видоков, ни слухачей, концы в воду. Зато за похищение и убиение отроков и отроковиц, и за насилие над невинной девицей, как за деяние доказанное и подтвержденное заслуживающими доверия свидетелями – вот за это дума приговорила злодея к казни, – Пересвет хмыкнул в ладонь. – Ага, сперва приговорили, а потом спохватились, что палача-то у нас тоже не сыскать. Уж сколько лет в Тридевятом царстве никого к позорной смерти не присуждали. – Захолустье, – с непонятной царевичу интонацией, очень похожей на зависть, протянул Гай. – И как будете выкручиваться? Отрядите гонца к соседям с просьбой одолжить тамошнего умельца головы рубить или кликнете клич среди горожан? Мясник или опытный лесоруб наверняка возмутся. – Ёширо на совете сказал, раз мы его изловили и приговорили, то и приговор исполнять тоже нам. Вызвался сам это сделать. Ромей уважительно присвистнул: – Когда казнь? – Через два дня, – с легким замиранием сердца ответил Пересвет. – Кириамэ на эти два дня заперся наглухо в своих покоях. Ни с кем не разговаривает, сидит на хлебе и воде, мол, очищает душу перед церемонией… Гай, но коли этот хренов выползень – не тот, кого мы искали, где ж тогда Душегубец? Таится в городе? Завершил свой Аркан и ушел? – Завершил ли? – недоверчиво прищурился Гардиано. – Твоя чародейка упоминала, как распознать окончание ритуала? – Она не моя, – отмахнулся царевич. – И ничего она толком не разъяснила. Упомянула двенадцать пожертвованных душ, и все. А ты ж сам тогда подсчитал по сыскным записям, пропавших за зиму набралось более полутора десятков. Выходит, какие-то среди них лишние, убитые либо пропавшие по совсем иным причинам? Мы не ведаем, собрал он необходимую дюжину или кого-то еще недостает для ровного счета, так ведь? – Так, – тоскуя, согласился ромей. – И что же нам делать? – Ждать и смотреть в оба, чего еще… Невесть отчего серому коту вздумалось, что сейчас самый подходящий миг встать на все четыре лапы и посунуться под руки опечаленным людям, требуя почесать за ушком. Местом для казни злоумышленника выбрали дальний угол большого Торжища, слегка приподнимавшийся над остальной площадью. Там за ночь сколотили обширный помост с лестницей. Плотники озадачились, спрашивая, нужно ли разыскать и закатить наверх тяжелую колоду, из тех, на которых рубят мясо. Царевича отрядили с вопросом под двери покоев Ёширо, нихонский принц изнутри раздраженно откликнулся, чтобы не маялись дурью. Никакая колода не понадобится, и оставьте гильдию мясников в покое. По городу отрядили крикунов-глашатаев, на всякой площади и перекрестке зачитывавших царский указ – за какие вины назначена казнь, а состоится она на рассвете. Любой из горожан волен прибыть на Торжище с чадами и домочадцами, ведя себя смиренно, без толкотни, воплей и брани. Книжная лавка «Златое слово» стояла закрытой и под надзором дружинных, ибо горожане пытались несколько раз забросать злосчастный дом горящей паклей и каменьями. Пересвет кручинился, догадываясь, что в скором времени Мануций Львович с мастерами отправятся искать доли в другом городе, а то и в иной земле. Может, кто займет его место, может, нет, а горемычному домику в два этажа в одну из ночей точно суждено заполыхать. Хорошо бы эллины к тому времени успели вывезти книги. Аврелий заслужил свою участь, но книги-то чем виноваты? Обыватели Столь-града начали сходиться к пустому помосту на всхолмии еще затемно. Промаявшись с полночи в опустевшей почивальной и смирившись с тем, что сна ему не видать, как своих ушей, царевич решительно закопался в сундуки. Вырядился небогатым купеческим сынком из тех, что к достойному делу руки приложить не способны, зато днями напролет шляются по улицам, задираясь к прохожим. Поскребся в двери покоев Кириамэ, принц не отозвался. Приглядывавшая за Гаем Гардиано сенная девушка на тихий перестук выглянула в коридор, строго шикнула и проведать ромея не дозволила. Мол, бедняга наконец-то заснул спокойно, нечего его зазря тормошить. Шел бы ты, царевич, своею дорогой, не будоражил людей попусту. Войслава заранее объявила, что глазеть на казнь не пойдет. Жасмин нахмурилась, подергала себя за пушистый кончик черной косы и сказала, что на своем веку навидалась экзекуций предостаточно. По сути своей они неотличимы друг от друга и по большей части завершаются одинаково. Миновав притихшие, пустынные коридоры царского терема и калитку в Красных вратах, Пересвет смешался с прибывающей на Торжище толпой. Прислушался к летевшим с разных сторон обрывкам сплетен и пересудов, и малость возгордился собой. Народная молва сходилась на том, что младший Берендеич и его заморский побратим изловили коварного хитромудрого злыдня, прикидывавшегося тихоней-книжником. Того, что за годы премногие украдкой извел сотню, а то и больше невинных душ, детских да взрослых, в том числе и любезную многим Айшу-ромалы. Шептались еще, мол, царь-батюшка к старости сделался мягкосердечен, повелев всего лишь срубить вереду голову, а не разметать борзыми конями по чисту полю или спалить подле столба. «Бояре тоже шумели наперебой, давайте псами затравим, на колесе вздернем и кости раздробим, – скривившись, раздраженно припомнил боярскую думу Пересвет. – Но быстренько примолкли, как отец спросил, кто первым возьмет в руки тяжелый кузнецкий молот и замахнется. Вот принц Ёширо готов исполнить, за что берется, а вы, многопочтенные?» Обок шумливого, все более переполняющегося народом Торжища крутились ранние разносчики, настойчиво выкликали товар, горячий сбитень да свежевыпеченные пироги с начинками. Пересвет ухватил пирожок невесть с чем, и, грызя, начал проталкиваться к помосту. Его пихали со всех сторон, он споткнулся и отдавил множество ног, на долгий миг его накрепко приплющило к чьей-то горбатой спине в косматом и удивительно вонючем овчинном тулупе. Далекое лобное место медленно, но верно становилось ближе. Многократно возросший многоголосый гул подсказал: из Красных врат выезжает царь-батюшка с приближенными, и царевич шустрее заработал локтями. Он добрался вовремя, самую малость опередив отца и его свитских. Помост широким кольцом обступили дружинные, сдерживавшие чрезмерно озлобленных или любопытных до вида крови горожан. Пришлось надсадно орать в голос, выкликая Дубыню Медведковича. Приметив среди толпы царского сына, старый воевода махнул рукой, разрешая допустить Пересвета за живое оцепление. Малость помятый царевич отряхнулся, ступив внутрь пустого, словно завороженного круга. Вскарабкался по занозистой и еще пахнущей свежим деревом лестничке на помост, мимолетно озадачившись – с какими мыслями поднимался бы сюда настоящий преступник? В романах говорилось, мол, у некоторых вся жизнь пролетает перед глазами, покуда они преодолевают эти несколько ступенек. Другим мерещатся неотступно преследующие их окровавленные жертвы. А третьи – это казалось Пересвету самым правдивым – не испытывают ровным счетом ничего. Ни раскаяния, ни сожаления, лишь удручающий страх перед неизбежностью смерти. Помост сработали достаточно просторным, чтобы на нем хватило места разместиться царю Берендею и нескольким боярам. Хотели даже принести лавки, но Берендей решительно запретил – чай, не на думское говорение сошлись, а правосудие вершить. Постоим, не развалимся. Берендей, похоже, сослепу не сразу признал переодевшегося сынка, и строго нахмурился – неужто кто из бояр дозволил попустительство, украдкой проведя за собой любопытного меньшего отпрыска? Сообразив, приветно засветился лицом, жестами показал – стань, мол, на виду, не таись за спинами. Твоими ж усилиями злодей уличен и приведен к ответу. Пересвет так не считал, оттого мотнул головой и укрылся за Саввой Негодовичем и его широченной вразлет шубой черных соболей, крытых алым сукном. Пожалев, что вообще сунулся на видное место. Надо было остаться посередь бурлящего, шумливого, кричащего, клокочущего жизнью моря горожан. А теперь он с необъяснимо подступающей тревогой смотрел сверху вниз на бесчисленные головы, покрытые и простоволосые, мужские и женские, пребывая в твердом убеждении, что на Торжище сошелся нынче весь Столь-град. Из-за алых стен Крома светло и ясно брызнуло расплавленным золотом поднимающегося солнца. Пересвет невольно зажмурился. А когда распахнул глаза, увидел, как заволновалась, заколыхалась ржаным полем толпа, сама собой раздаваясь надвое. По расщелине, прямой и узкой, возникающей и тут же бесследно смыкающейся, споро вышагивал нихонский принц. Не глядя ни влево, ни вправо, но лишь перед собой и на помост, ни на миг не сбиваясь с ровного ритма. Облаченный в редко вытаскиваемое на свет одеяние непроглядно черного цвета с пятью малыми гербами. На шелке переливались вышитые серебром хризантемы, символ принадлежности Кириамэ к императорской семье. Длинные волосы Ёширо были гладко убраны за затылке в тугой узел и снизаны парой остро торчащих шпилек без привычных украшений. Третий год царевич всякий день сталкивался с сердечным другом, и только сейчас, глядя на стремительно летящую тень, с пронзительной верностью осознал – Ёширо больше не тот настороженный, высокомерный и колючий Ёжик, каким прибыл в Тридевятое царство. Юнец из далекого Нихона вырос и повзрослел, став не мальчиком, но мужем – и муж этот по-прежнему оставался для Пересвета дороже всего на свете. Незримая алая лента связывала их запястья и сердца… но то, что было промеж ними прежде, переродилось, сделавшись иным. Сильнее, крепче и проще. Былая юношеская жадность и нестерпимая потребность единолично обладать чужой душой переплавились в горниле испытаний, став верностью и способностью понять, что для Кириамэ мир не исчерпывается одним только царевичем. Как, впрочем, и для самого Пересвета. Сердце человеческое, оказывается, настолько велико, что способно вместить многих, храня преданность одному. Лестницу Кириамэ вроде как не заметил. Оперся о крайние доски рукой и размашистым, гибким движением забросил себя на помост, тут же выпрямившись и утвердившись на ногах. Поклонился царю с боярами. Легким танцующим движением развернулся на носках, на долгий миг склонившись перед притихшей, затаившей дыхание толпой. Поклонившись, плавно отступил назад. Пересвет был уверен, что принц заранее рассчитал, куда встать. Согласно движению звезд по небесному своду, тысячелетним нихонским традициям и углу падения солнечных лучей на рассвете, обративших стройную фигуру в образ неподкупного и неумолимого правосудия. Горожанам это понравится. Кириамэ очень хорошо усвоил, что именно нравится простодушным и незамысловатым обитателям Столь-града – и то, каким образом превратить казнь в назидательное представление. Пока многоголовое Торжище тысячью глаз восхищенно и испуганно таращилось на нихонского принца, дружинные подкатили закрытую колымагу с приговоренным и вывели его наружу. Эллину сковали руки, но цепи, казалось, ничуть его не обременяли. Он не вырывался, не повисал в притворном беспамятстве на руках стражников, твердо и уверенно одолев несколько шагов до помоста. Завидев Ёширо, кивнул – как приветствуя, словно ожидал встретить в свои последние мгновения только его и никого иного. Неспешно взойдя по ступенькам, встал, куда было указано. Пересвет мельком увидел его лицо: очень спокойное и сосредоточенное, эдакое зыбкое отражение маски полного бесстрастия на лице Ёширо. Глашатай, коему надлежало во все звонкое горло зачесть приговор, дважды сбился и раскашлялся, прежде чем начать. Бояре переступали с ноги на ногу, склоняли головы в горлатных бобровых шапках, настороженно перешептываясь. Царь-батюшка дергал себя за бороду, звательно озирался на младшего сына, точно спросить чего хотел или высказать запоздало пришедшую на ум мысль. Небо над головами наливалось свежей, безупречной лазурью, зеленая травка упрямо пробивалась вдоль заборов. В такой день хотелось жить, дыша полной грудью, и было невместно умирать. Дочитав, глашатай торопливо свернул недлинный свиток и чуть ли не бегом кинулся прочь с помоста. Кириамэ выступил вперед, они остались одни на краю лобного места – человек в черном и человек в белом, палач и преступник. Вокруг плескалась удивительно тихая толпа, взгляд царевича цеплялся за незначащие мелочи. Как искристо блестит солнце на кромках бердышей стоящих внизу стражников. Как эллин держит слегка на отлете перевязанную руку, на которой недостает пальцев. Что Ёширо взял на церемонию не любимый меч, а новехонькую, ни разу не отведавшую крови катану с рукоятью, внахлест оплетенной полосами серой кожи ската, и цубой-гардой в виде цветочных лепестков. Принц как-то рассказал Пересвету и Войславе про жутковатый нихонский обычай: проверять остроту купленного меча на бедолаге, которому не повезет первым встретиться владельцу клинка на перекрестке. Царевна вознегодовала такому кровопролитию, и Ёширо со смешком уточнил, мол, так бывало в минувшие времена. Согласно нынешнему императорскому закону меч дозволено испытывать лишь на приговоренных к казни. «Поэтому он и принес чистый, ни разу не запятнанный клинок, – туповато сообразил Пересвет. Царевича вдруг начало клонить в сон, он яростно затряс головой, прикусив кончик языка. Рот наполнился соленым, а цвета вокруг обрели крикливую, режущую глаз яркость. – Не надо было мне сюда приходить. Сестрица верно сделала, оставшись в тереме. Как сомлею на глазах у честного народа, вот смеху-то будет. Пересудов на год вперед хватит. Мол, какой у нас царевич неженка, и впрямь боярыня замужняя, как бы не на сносях… Господи Ками-сама, почему такая чушь лезет в голову?» Льдисто и холодно, по-змеиному прошипев об оковку ножен, блеснуло явленное на свет узкое лезвие. То ли красуясь, то ли по затверженной привычке, Ёширо сверкающей молнией крутанул меч вокруг себя – Торжище ахнуло – и завершил движение, слегка приударив заостренным кончиком по плечу Аврелия. Эллин обернулся, медленно опускаясь на колени. Удерживая клинок на уровне плеча, так что он обратился стальным продолжением руки, Кириамэ что-то спросил – царевич не сумел расслышать или разобрать по быстрому движению губ, что именно. Однако он, равно как и все на помосте, расслышал внятный и ясный ответ эллина: – Перед смертью они были так прекрасны… Ёширо перехватил катану за длинную рукоять обеими ладонями. Без долгих приуготовлений и примеряющихся замахов, с потягом ударил наискосок, сверху вниз. Ослепительно плеснуло вспышкой синевы, Пересвет даже заметить толком не успел, когда спятившая от чрезмерной мудрости голова эллина слетела с плеч. Кожаным мячиком подпрыгнув пару раз, замерла на краю помоста, лицом к онемевшей толпе, затылком к царю и боярам. Безголовое тело, пошатываясь, пару ударов сердца стояло на коленях, прежде чем грузно завалилось набок, заливая темной горячей кровью свежеструганные доски. Кириамэ брезгливо отступил на шажок, как кот, не желающий замарать лапы, напряженно огляделся вокруг. Визгливо запричитала женщина и сразу умолкла, словно чья-то пятерня накрепко зажала ей рот. От вида расползающейся липкой лужи Пересвета слегка замутило. Он сглотнул, стискивая кулаки до впившихся в кожу ногтей и приказывая себе держаться. Все закончилось, сейчас они с Ёширо уйдут отсюда. Вернутся в терем, сядут рядом, сомкнувшись плечами и помолчат. Разделенное на двоих молчание порой успокаивает лучше любых проникновенных разговоров… Что-то тонко, пронзительно свистнуло. Клинок взлетел над головой взвившегося в высоком прыжке и зверски оскалившегося Кириамэ. Выведенное в бритвенную остроту лезвие катаны задело прошившую весенний воздух стрелу с четырехгранным наконечником. Стесав с тисового древка невесомо опавший на помост полупрозрачный завиток стружки, но не сбив с предначертанного пути. Окончившегося чуть выше кромки стоячего ожерелья из черевчатого бархата, унизанного речным жемчугом и видневшегося в разрезе станового кафтана. Малинового с золотым позументом, что государь Берендей Иванович нашивал по особо торжественным событиям. Нынче утром он вкупе с супругой рассудил, что нынешнюю казнь, первую за столько лет его мирного сидения на троне, тоже можно счесть таковым. Правитель Тридевятого царства неловко откинулся назад. Боярин Савва торопливо выставил руки, но пальцы беспомощно скользнули по атласу и пушистому собольему меху. Пересвет услышал глухой костяной стук, когда голова его упавшего навзничь отца ударилась о помост – и рассудок царевича словно бы рассекло безжалостным клинком надвое. В омертвелом равнодушии одна часть разума созерцала мучения другой, заходящейся от нежданной боли. Но именно та, заледеневшая, отстранённая часть, железной рукой схватилась за поводья, вынуждая Пересвета действовать. Кто-то тоненько завизжал. Кто-то заревел – низко, растерянно, как мычит оглушенный тяжким молотом, но живой и недоумевающий бык. Торжище тяжеловесно качнулось из стороны в стороны, первые ряды заметались вперед и назад, натыкаясь на сомкнутые бердыши и копья дружинников, отхлынули, как морские воды при отливе. Весть-злосчастье закружилась над головами, захлопала черными крыльями, из-под которых сыпались пепел да зола, заголосила на сотни и тысячи голосов. Испуганные горожане метались промеж заборов и высоких стен Крома, не понимая, куда бежать и против кого ополчаться. Кто посмышленей, торопился унести прочь ноги и увести родных, пока не смели и не затоптали. Другие невесть за какой надобностью рвались к лобному месту. Бояре сбились в галдящую кучку над поверженным Берендеем, загородив его полами разлетающихся шуб и кафтанов. Кириамэ исчез. Только что стоял на краю помоста, в трех шагах, руку протянуть – и вот принца уже нет. Сгинул, как не бывало. Не думай о Ёширо, – назойливо и свирепо колотилось внутри головы. Ёширо в силах сам позаботиться о себе. Стрела, это была лучная стрела. Выпущенная стрела летит по прямой. Ты видел, как она поразила цель. Где же затаился лучник? Медленно поворачивая голову, царевич мысленно вычертил путь роковой стрелы, представший ему подобием борозды цвета воспалённой раны. Стрела была нацелена сверху вниз и метко выпущена с изрядной возвышенности. Подходящих мест сыскалось три. Нарядная башенка-голубятня над боярскими хоромами. Взлетевшая на пять пролетов, но еще не выведенная под шатер кровли звонница строящейся церкви, что приткнулась неподалеку от спуска к мосту через Молочную в заречную часть города. Квадратная сторожевая башня, из коей дозорные ярыжки высматривали, не заполыхал ли где пожар… – Пересвет! – лихой разбойничий посвист в два пальца резанул уши. – Братец, я здесь! Сморгнув, Пересвет удостоверился, что глаза ему не лгут, сознавая, что мало-помалу утрачивает дар удивляться. Лихо прорвав кольцо дружинных, рядом с помостом гарцевала Войслава. Одетая в мужской кафтан, с мечом на бедре. Верхом на взнузданном, оседланном и злом как степной демон Буркее, готовом залягать до смерти любого, кто ненароком сунется под копыта. Темно-рыжий жеребец вертелся на месте, озлобленно щелкая клыками, и Войслава при всей ее ловкости едва-едва удерживалась в седле. – Да прыгай же! – проорала она, рывком осаживая дитя Арыси, бешеное от запаха крови и множества бесцельно мечущихся вокруг людей, и вынуждая коня задом пятиться к краю помоста. – Давай сигай, не стой столбом! Царевич прыгнул. Не слишком удачно, едва не соскользнув с гладкого крупа Буркея прямиком под ноги жеребца. Извернувшись, Войслава сгребла братца за плечо, кряхтя и ругаясь сквозь зубы, втащила обратно. Пересвет обхватил ее за перетянутую широким кожаным поясом талию, кое-как приладился, страдальчески зашипев, когда высокая задняя лука седла подло воткнулась ему прямиком в трепетное. Царевна заработала каблуками и уздой, поднимая коня в рысь. Дружинные понятливо порскнули в стороны, не решившись заградить путь озлобленному жеребцу с налитыми кровью глазами. – Ты откуда? – Пересвет не отважился спросить, видела ли сестра сраженного отца. – Ты почему тут? – Ёжик велел, – через плечо бросила Войслава. – Быть неподалеку и смотреть в оба... Держись!.. Разогнавшийся конь грудью сбил с ног горожанина и сиганул через истошно орущего человека, не задев его ни единым из массивных копыт. Пересвета швырнуло вперед, он въехал носом прямиком в затылок сестре – хорошо хоть уложенная пышным кренделем коса смягчила удар. Впереди и по бокам тараканами на свету разбегались испуганные обыватели, шныряя в боковые улицы и переваливаясь через заборы. Вытянув голову и словно бы принюхиваясь широко раздутыми ноздрями, Буркей с двумя всадниками на спине несся вперед. Войслава явно не направляла бег жеребца, лишь одерживала, чтоб на лихих поворотах не завалился набок и не пересчитал ногами всадников все доски в заборах. Пересвет совершенно не мог взять в толк, куда они скачут, почему сестра твердила, якобы остается в тереме, а сама по приказу Ёширо вертелась рядом с помостом, как Буркей дозволил девице взобраться себе на спину… и жив ли отец. Что, если Кириамэ удумал некий хитрый план, в котором царю-батюшке надлежит изобразить убитого наповал? А Пересвету нихонская гадюка словечком не обмолвилась, ибо опытная – знала, за эдакие коварные выкрутасы царевич прибьет без всякой жалости. Нет, Ёширо не мог так поступить. Значит, царь Берендей мертв. Но такого просто не может быть. Или может? И куда подевался с лобного места сам Ёширо? Войслава откинулась назад, изо всех сил натягивая поводья. Утробно храпя и оскальзываясь на влажной глинистой дороге, жеребец прервал размашистый скок подле невысокой каменной оградки. Сквозь частые перекрестья строительных лесов светлела свежепобеленными стенами церковь с колокольней. Та самая, вычисленная царевичем как одно из вероятных мест засады стрелка. Из-за ограды шустро изник некто верткий, проворный на ногу, замахал руками. По белобрысой голове и верткости Пересвет признал сыскного Щура. – Туточки они, – затараторил молодой сыскарь, обращаясь более к Войславе, нежели к царевичу. – Все в точности, как господин Кириамэ сказывали. Остальные по округе засели и наготове, только свистните. Никуда не уйдет. – Годно, – одобрила Войслава. Толкнула Пересвета локтем, мол, слазь – и, когда братец неловко сполз с конского крупа, спрыгнула сама. Одобрительно шлепнула жеребца по крутой шее, приказав: – Здесь будь. Смекаешь, чего говорю? Отсюда ни ногой. Клыкастое дитя Арысь-поле пренебрежительно фыркнуло и пихнуло девицу мордой в плечо. – Славка, – подал требовательный голос сбитый с толку Пересвет. – Щур. Что деется? Откуда сыскные заранее знали, что именно здесь нужно кого-то выслеживать? Где Кириамэ? Славка, не темни! Признавайся, что задумали! – Потом, – непреклонно и сухо отрезала царевна. – Потом, братец дорогой. Сейчас не оплошать надобно. Потом у Ёширо выспросишь… и плакать тоже потом станем, – она коротко, сдавленно всхлипнула, почти беззвучно выдохнув: – Ах, мама… «Матушка, – осознание ударило Пересвета, как зарница с ясного неба, скорбная, ослепительная и безжалостная. – Царицы не было на площади. Знает ли она уже? Что мы ей скажем? Быть в Столь-граде плачу великому и скрежету зубовному, быть горю безмерному… но не сейчас». – Идти надо, – вмешался Щур, переводя встревоженный взгляд с сестры на брата. – Как, сразу вместе сунемся али разделимся? – Ёширо сказал, первым должен войти Пересвет, – после недолгого колебания решила Войслава. – Давай шагай, да побыстрее. – Куда? – не понял царевич. – Туда, куда ж еще, – Войслава ткнула в сторону полукруглых церковных дверей, набранных внахлест из толстых сосновых досок, но еще не обитых медными листами с чеканкой. Двери стояли чуть приоткрытыми, как раз человеку протиснуться. Из черной щели между створок, как мнилось Пересвету, вытекал равномерный, тревожно щекочущий кожу на лице, холодный ветерок. – Там кто-то есть? Что я должен там делать? – Сам увидишь, сам поймешь, – казалось, раздраженная царевна готова сгрести непонятливого, сыплющего вопросами братца за шиворот и просто-напросто затолкать в проем между створками. – Да кончай ты сопли на кулак наматывать! – она едва не сорвалась на крик, но осеклась и даже рот прикрыла ладонью, настороженно озираясь. – Мы сразу за тобой. Он не может бесконечно тянуть время, тебя дожидаючись! Растерянный и недоумевающий, Пересвет взошел по широченным ступенькам, боком втиснувшись в узкий проем. Что-то творилось вокруг. Происходило что-то странное и зловещее, о чем знали все, кроме него. Время и воздух сгустились, став плотными навроде болотной воды. Вязкой, обволакивающей, неумолимо увлекающей за собой и накрывающей с головой. Кричи, не кричи, бесполезно. Внутри пустынной церкви было гулко и прохладно. Около толстых колонн громоздились стремянки, помосты, ведра с распущенными красками, валялись большие и малые кисти. Кое-где на гладко оштукатуренных стенах были размашисто вычерчены углем контуры будущих росписей – фигура святого в окружении ангелов, хоробрые витязи на конях под знаменами, храм на высокой горе. Пахло скипидаром, штукатуркой, свежим деревом – и леденящей пустотой. Из круговой череды узких окон высоко под куполом вниз ослепительным белым дождем проливался утренний свет. Осторожные шаги Пересвета порождали негромкое эхо. Царевич так и не вразумел, должно ему таиться от неведомых врагов, или он может войти, особо не скрываясь, и требовать ответов. В средокрестии, где неразрывным узлом сходились продольные и поперечные линии церкви, черной статуэткой сидел Кириамэ – не в привычной позе с ловко скрещенными ногами, а на коленях, опираясь на пятки. Отвязанные от пояса дайсё, большой и малый мечи нихонского принца, покойно лежали перед ним на усыпанном мелкой золотистой стружкой и щепой полу. Ёширо выглядел ничуть не обеспокоенным или встревоженным, но отрешенным и внутренне сосредоточенным, как во время медитации. Доведись ему оказаться на месте принца, Пересвет нешуточно бы взволновался – ибо рядом с нихонцем стоял некий человек. Солнечные зайчики весело прыгали по лезвию длинного, узкого ножа в его руке. Кряжистая фигура с неожиданно по-юношески тонкой талией, кудреватая шапка темных с проседью волос – царевич безошибочно узнал вожака ромалы прежде, чем тот обернулся на близящийся перестук подкованых сапожек Пересвета. – Джанко? – оторопел царевич. – Джанко, а… а что ты здесь делаешь? – Завершает Аркан, – ответил за ромалы Ёширо. Полуопущенные ресницы нихонского принца чуть дрогнули, а голос нет – бархатистый, переливчатый, звенящий полуденным колокольцем. – Остановись там, пожалуйста. Не приближайся. Гардиано все правильно понял – это партия в сёги, шахматы. Еще немного, и ромей сообразил, против кого мы играем. Нам пожертвовали крупную фигуру, Аврелия, и мы отвлеклись на спасение детей. У нашего соперника появился шанс. Вдруг кто-нибудь из нас не выберется из подвала книжника? Вдруг на радостях и по глупости мы сочтем эллина искомым виновником, и на том успокоимся? – Погоди! – вспугнутые криком царевича и оглушительно хлопая крыльями, под куполом заметалась пара голубей. Ужасающим и прекрасным образом все совпадало. Вставало на положенные места, складывалось один к одному, как разноцветные кусочки смальты-мозаики. Из пустоты возникала картина, но Пересвет всей душой не желал видеть тех чудовищ, что изображались на ней. – Это что ж выходит, Душегубец – Джанко? А как же тогда Айша? Он же был готов в награду за найденного убийцу сестры чудо-коня отдать, он ведь нелживо горевал по ней, я сам видел! Или она тебе вовсе никакая не сестра, и имя не твое, и ромалы – вовсе не твой народ? – Айша моя законная сестра по отцу, но мы с ней – пахлав, рожденные в Фарсе, Персиании по вашему. Нам с ней нужно было добраться до вашего царства, не привлекая внимания. Ромалы кочуют повсюду, нигде подолгу не задерживаясь, и мы пошли с ними, – спокойно, как наставник на уроке, разъяснил Джанко. – Конечно, я горевал по ней. И буду горевать все те немногие дни, что мне остались. Она – мое сердце. Она с рождения знала, к чему предназначена, и, как и многие женщины до нее, с достоинством ждала своего дня. Но в последний миг моя сестра не выдержала искушений мира. Я едва успел ее остановить. – Айша встретила княжича Радомира, влюбилась и намеревалась убежать с ним, – с легкой язвительностью добавил Ёширо. – Кстати, княжич не был одним из положенных узелков на Аркане. Его смерть – старая добрая месть коварному разлучнику. – Она заморочил ей голову, – посуровел Джанко. – Сбил с толку. Айша забыла, зачем явилась на свет, и пожелала избежать предначертанного. Нельзя выйти из тени Великих. Мы служим им, из поколения в поколение. Ждем, когда перст судьбы укажет на одного из нас – и молимся, всякий день молимся о том, чтобы она избрала кого-нибудь другого, чтобы мы могли остаться и прожить жизнь просто людьми, а не исполнителями ее воли… «Хелла велела искать человека, выжженного изнутри. Вот он, перед тобой». – Джанко, – осторожно заикнулся Пересвет. – Джанко, ну послушай же. Я говорил с колдуньей. Настоящей, не чета прочим. Она сказала, этот ваш Аркан – ложь. Нет никаких древних и падших божеств, и им не нужны никакие жертвы. Вон, спроси хоть у Кириамэ. Нихонцы живут на свете куда подольше всех прочих народов, но даже они не складывали таких легенд. А уж они со своими ками на такой короткой ноге, что запросто вечерять на огонек заглядывают… – Считается дурным тоном верить в легенды тех, кого покорила Империя, – церемонно сдержанным тоном возразил Кириамэ. – Но я всегда был неумеренно любознателен. Искал там, куда запрещалось соваться. Благие и мудрые ками, что покровительствуют Нихону, не всегда были такими. Они сходили в мир яростным огнем и безжалостным морем, чумой и безумием. Это история неизменна для любого народа – чтобы жить и выжить, молодому поколению божеств приходится сразиться с предшественниками. Чтобы могли жить прекрасные и исполненные гармонии дети, нужно победить ужасных и не ведающих пределов своей силы отцов. Предание истинно от первого до последнего слова. Оно всегда было правдиво, но нам стыдно и неловко признать это. Когда я прозрел и осознал, с чем мы имеем дело, я навестил нашего книжника. Потолковал с ним по душам. – Он же клялся, что понятия не имеет ни о каком Аркане… – Пересвет не признал собственного жалкого голоса. Мир распадался на части, и царевич ничего не мог поделать. Только изрезать пальцы в кровь, хватаясь за острые, в зазубринах, края осыпающихся льдинок. – Ты хотел знать, ничего не предлагая взамен, – мягко укорил принц. – А я пообещал даровать ему то, чего он так страстно желал. – Быструю смерть без мучений, – понимающе кивнул Джанко. – Он был очень умным и начитанным человеком, этот эллин Аврелий. Ему доводилось слышать об Аркане, сдерживающем в вечности павших богов. Гардиано напомнил мне о символах и фигурках для сёги. Книжник припомнил некогда виденный перечень двенадцати душ, двенадцати образов и узелков, что своей смертью укрепляют Петлю. Оставалось сесть, сравнить списки и задуматься. Джанко почти выполнил возложенный на него долг, ему недоставало лишь двух последних фигур. – И тогда он заявился ко мне, – ромалы, который на самом деле не был ромалы, молниеносно перекинул кинжал из руки в руку и предупреждающе глянул на Пересвета, мол, оставайся где стоишь. – Сказал, что ему все известно, и предложил заключить договор. – К-какой такой договор? – обреченно заикнулся царевич. Они по-прежнему оставались втроем в пустой церкви, ни Войслава, ни Щур не торопились на помощь, а Джанко и Кириамэ вели свою запутанную игру, оставив Пересвету единственную роль – безмолвного свидетеля. – Какие треклятые фигуры ему были нужны? – Повелитель и Влюбленный, – нихонский принц наконец поднял веки. Ровное, равнодушное мерцание синего льда над бездонной пропастью. – А еще он поведал мне о том, чего не было записано в эллинских книгах и о чем не ведал Аврелий. О добровольности. Жертва, что всходит на алтарь павших богов с открытыми глазами, сознавая, ради чего вершит свое деяние – такая жертва неизмеримо ценней робкой, бегущей и сопротивляющейся. Двенадцать жизней, двенадцать месяцев до того, как боги вновь испытают жажду и потянутся к недосягаемому миру. Осознанная жертва способна вдвое или втрое продлить этот срок. – Ходили легенды о некогда созданном Аркане двенадцати добровольцев, – задумчиво протянул Джанко. – И о двадцати годах покоя. Некоторые даже надеялись на то, что Павшие умолкли навечно. Но срок пришел, они пробудились. Жажда их в тот год была неизмеримо велика, а ярость – беспредельна. Мы промешкали с исполнением Аркана, и им удалось создать прореху в стенах своего узилища. Крошечная щель, в которую вытекло немного Тьмы – но чтобы закрыть ее, понадобились усилия десятка чародеев. «Как лет сто тому подле Гром-камней мировая ткань истончилась от ветхости и лопнула, с Изнанки полезло к нам всякое-разное… – золотое яблочко по фарфоровому блюдечку, шамкающий говорок старой ведуньи из Ибирских лесов, многое повидавшей на своем веку бабы-Яги. – Чую нестроение великое, да не могу в толк взять, где оно таится, в чем его корень и причина…» – Какой договор? – Пересвет думал, что заорет в голос, а слова вытолкнулись сиплым хрипом. – Джанко не мог близко подобраться к Правителю, а я предоставил ему эту возможность, – отчеканил Кириамэ. – Правителей в городе двое, узелок затянется на старшем. Я стану добровольным Влюбленным, и на этом все завершится. – Нет, – оледеневшими губами прошлепал царевич. На собранной им мозаике были изображены вовсе не чудовища, а всепожирающее пламя, и он стремительно падал навстречу хохочущим языкам губительного огня. – Ёжик, ты чего? Тоже свихнулся, с ним за компанию? Какая жертва, ты о чем, что значит – узелок затянется на старшем из правителей?.. Ёширо, что ты натворил? – То, что делал всегда – принял решение, – чуть пожал плечами нихонский принц. – Мой выбор, мне и держать ответ. Потом ты поймешь, что я поступил верно. Не печалься. Помни, смерти нет, – он поднял покойно лежавшие на коленях руки, сложив ладони в молитвенном жесте. – Умоляю, не встревай и не рвись совершать подвиги во имя меня. Все хорошо, все долги розданы. Ты не один, тебе есть, на кого положиться и кому довериться. Мой удел был выверен еще три года назад. Глупо думать, что нам удалось провести судьбу. Это всего лишь отсрочка. Я счастлив, что провел ее рядом с тобой, но песок просыпался и время вышло… Джанко, я должен как-то подтвердить намерение вручить свою жизнь павшим богам? – Они видят и знают, – тихо и торжественно изрек Джанко. Он шагнул вбок, оказавшись за спиной у Ёширо, коснулся ладонью тугого узла черных волос. Кириамэ слегка запрокинул голову, открывая беззащитную шею в вырезе воротника кимоно. Сложенные перед грудью руки всплеснулись крыльями взлетающей птицы – и Пересвет, невзирая на запрет, ринулся вперед. Не представляя, успеет ли одолеть этот десяток шагов от церковного притвора до Ёширо, но зная, что должен успеть. – Ике! – звонко и громко выкрикнул Кириамэ. Над самым плечом царевича коротко, злобно свистнуло. В ворохе опилок притаился брошенный мастеровыми инструмент – то ли тяжелый молоток, то ли короб с гвоздями. Летящий на выручку Пересвет со всего размаху запнулся. Нелепо загребая руками воздух, клюнул носом, больно шмякнувшись на взвывшие благим матом колени. Замахнувшийся клинком Джанко пошатнулся, словно получив сильнейший удар под дых. Ромалы откинуло назад, он крутанулся вокруг себя и, потеряв равновесие, упал ничком. Кириамэ не шелохнулся. Тщательно расправленные длинные полы черного кимоно очерчивали вокруг него подобие чародейского кольца. Царевич мотнул головой, отбрасывая упавшие на глаза светлые пряди. Увидел, как Джанко силится приподняться на локтях, а из шеи у него торчит узкий, слегка изогнутый нож с рукоятью, отделанной бирюзой и золотом. Ромалы беззвучно разинул рот, из которого на черную бороду хлынуло алым. Задергался, как ящерица с перебитым хребтом – ибо из спины у него и впрямь торчал самострельный болт. Извернувшись, Джанко выдернул глубоко засевший в шее метательный нож – из раны брызнула темно-багровая струйка – и попытался бросить его в Ёширо. Нож не долетел, а в широкой спине ромалы как будто сама собой выросла вторая стрела. Так он и обмяк навеки – с выброшенными над головой руками, в безнадежной попытке дотянуться до вечно ускользающей цели. Кровь впиталась в опилки, окрашивая их в бурый оттенок. Далеко-далеко, словно на другом краю земли, грохнула дверь, простучали тяжелые шаги. Из-за дальней колонны бесшумно выскользнула Ясмин. Медленно, как во сне, побежала к недвижно распростёртому Джанко, пала рядом. Запрокинула голову и беззвучно, бесслезно завыла. Мимо Пересвета широким шагом промелькнула Войслава. Не задержалась, ничего не спросила, устремилась прямиком к Шеморханке. Ясмин уткнулась царевне в широкое плечо, затряслась, оплакивая потерю и свое разбитое сердце. – Вставай, – прозвучало над ухом Пересвета. Царевич обернулся – в шее отчетливо хрустнул позвонок. Грузно навалившись всем телом на пару зажатых под мышками костылей и неуклюже отведя вбок уложенную в лубки ногу, рядом стоял Гай Гардиано. Нацеленный в пол самострел слегка покачивался, угрожая вот-вот выскользнуть из разжимающихся пальцев ромея. Пересвет бездумно протянул руку, подхватив тяжелое оружие и невольно подивившись мастерскому качеству работы. Может это и есть тот самый арбалет, из которого смертельно ранили Сесарио Борху? – Вставай, – настойчиво повторил Гардиано. – Я тебе помочь не смогу, мне б самому не грохнуться… Во дворе не заржал, но в человечьем паническом испуге заголосил Буркей. Каменный пол под ногами тошнотворно мягко качнулся – так гнется под ногой моховой ковер трясины, прежде чем прорваться и поглотить неосторожного путника. Церковь вздрогнула от фундамента до основания, еще не увенчанного позолоченным крестом. Змеясь, по стенам разбежались глубокие трещины. Одна из колонн с хряском надломилась посередине. Из-под потолка со звоном посыпался град осколков и вывороченные кирпичи со следами свежего раствора. В солнечных лучах клубилась белесая пыль, все хрустело, скрипело и громыхало. Мир сморгнул. Гардиано упустил костыль, заваливаясь набок, Пересвет рванулся удержать, но ромей оказался слишком тяжелым – и оба упали на изгибающийся, колеблющийся пол. Их подбросило, швырнуло, они покатились по встающим на ребро плитам, сплетясь руками и ногами. Что-то противно хрустнуло, ромей заорал, не от страха, от боли. Войслава и Жасмин мертвой хваткой вцепились друг в друга. Где-то там, далеко – и совсем рядом, только протяни руку и дотронься до упругой прозрачной стены, разделяющей множество миров-отражений – тяжеловесно ворохнулось нечто непредставимо огромное. Неохватная человеческим разумом сущность плыла, летела, двигалась, влекомая единственным стремлением – обрести плоть и кровь, вступить в мир и с хрустом впиться в него зубами, как ребенок грызет сорванное с ветки зеленое яблоко. Пересвет узрел раскалывающуюся землю, хлынувший из недр жидкий всепожирающий огонь, непроглядную тьму, торжествующий смех, вой, неназванный, первозданный ужас в грохоте великанских копыт. Алые от крови реки, одетые в огонь леса, полыхающие города. Щупальца, клешни, клыки и когти. Рвущееся напополам небо, а за ним – клокочущая, ревущая бездна с тысячами безжалостно сияющих звезд. Родовые муки, длящиеся столетия. Здесь нет места ни богам, ни людям. Хаос, сражающийся сам с собой ради битв, мимоходом уничтожающий собственные творения, не имеющий формы и обличья, не нуждающийся в поклонении, служении и преданности. Вечность ураганов, молний и пламени. – Двенадцать жизней ради того, чтобы этого никогда не случилось, – с упреком сказал мертвый Джанго. – Раз в год, в разных краях. Всего лишь двенадцать жизней, чтобы тысячи и миллионы продолжали жить и плодиться. Разве это много? В одном Столь-граде за день умирает вдесятеро больше, а сколько является на свет, я и не говорю. Вы вмешались, и боги не получили своей жертвы. Что ты теперь скажешь людям, умирающим по твоей вине? Боги дряхлые, старые. Не ведающие милосердия и прощения. Оголодавшие и умеющие только разрушать. Аркан не затянут. В своей темнице они расправляют члены и готовятся порвать цепи. – У них есть двенадцатая жертва. Ты, влюбленный в свою сестру и обреченный своей миссии, – Кириамэ недвижно сидел посреди зала, склонив голову и не обращая внимания на частый град падающих камней. Шпильки выскользнули из волос, черные пряди змеями парили в белесом воздухе, как будто нихонский принц медленно тонул в водах Молочной реки. Значит, это сон, с облегчением вздохнул Пересвет. Мне сделалось дурно на Торжище. А остального не было. Мы схватили и казнили убийцу, вот и весь сказ. Легендам положено завершаться именно так, а не тем, что древние силы вырываются на свободу, разрывая мир на части. И уж точно победившие герои не должны гибнуть под обломками разваливающейся церкви. Что ж за невезуха такая, не в подвале схоронило, так теперь норовит прилететь камнем по затылку. Но раз это сон, значит, он рано или поздно закончится? Ведь это же сон?..