Мартовские дни

В обратном пути Пересвет почти убедил себя в том, что царскому сыну ничуть не зазорно походить по матери сырой земле ножками. Пусть даже эти самые ножки так и норовят подломиться от усталости и долгой, выматывающей скачки. Буркей рассудил, что теперь они с царевичем друзья навек, а значит, дозволено все и долой сомнения. Жеребец рванул к Столь-граду напрямую: по бездорожью, через перелески и влажные, едва очистившиеся от снега поля, сигая очертя голову через бурлящие ручьи. Ныряя в искрящийся, проникающий до костей холод незримых троп и выныривая обратно к весеннему солнышку. Ну да ничего, твердил себе царевич, он соберется с силами и шаг за шагом доковыляет до терема. Он молодой, сильный и упорный, ему все по плечу. – Буркей, да что на тебя нашло? Возвращайся к ромалы. Джанко тебя ждет – не дождется, - Пересвет убедительно махнул рукой в сторону покосившихся сараюшек, над которыми плыл прозрачно-сизый дымок. До стоящих на тракте человека и коня долетало пронзительно-жестяное звяканье утвари и устало-раздраженный голос женщины, отчитывающей проказничающего ребенка. Темно-рыжий конь с соломенной гривой топнул ногой, разбрызгав грязь, и настойчиво потянул человека прочь, к городским стенам. Намек был ясен, понятен и прост. Между сараем-развалюхой со сквозняками и щелями в стенах и теплыми царскими конюшнями дитя Арысь-поле решительно выбирало последние. Оно и к лучшему, рассудил царевич, с кряхтением подтягиваясь и ерзая вусмерть отбитой задницей в седле. Не придется тащиться пешком по пробуждающимся улицам. Чей-нибудь зоркий глаз непременно признает царевича. Полетит мотаться по Столь-граду сплетня о том, как царский сын с утра пораньше шастал по укромным переулкам в непотребном виде. Горожане к Пересвету относились с дружеством и приязнью, и вроде как даже любили, но потрещать языками о насельниках царского терема им нравилось еще больше. Стража у Красных врат не больно-то подивилась явлению замызганного с ног до головы младшего Берендеевича, без лишних проволочек впустив во внутренний двор. Буркей уверенно затопал к полюбившимся ему конюшням, довольно всхрапывая. - Дядько Ярошик, а дядько Ярошик? – окликнул Пересвет, заведя жеребца в теплый, пахнущий множеством дремлющих животных, похрустывающий сеном полусумрак длинных конюшен. Старший над конюхами, бдительно надзиравший за большим хозяйством и его обитателями о четырёх и двух ногах, всегда отыскивался где-то неподалеку – либо в одном из стойл, либо в упряжной, либо в своей маленькой клетушке. На сей раз он, позевывая, выбрался из денника глубоко брюхатой кобылицы Беляны. Ей давно поспевал срок родить, но упрямица колыхала огромным пузом, лопала за троих и порывалась отправиться на выгул вместе с прочими кобылами. - Кого там принесло? – прогудел конюх. – А, царевич пожаловал. Ты это чего, никак с головой в болото сверзился? А пегого где раздобыл, вроде он не наших будет? - Это, гм, Буркей… мне его одолжили, - Пересвет мысленно попросил у Джанко прощения за то, что вынужден открыть секрет ромалы. – Он тут останется на пару дней. И он, как бы это сказать, не совсем обычный конь… - Тю, - присвистнул дядько Ярош, выслушав и оглядев рыжего жеребца от холки до копыт. Буркей охотно задрал мягкую верхнюю губу, явив набор впечатляюще поблескивающих клыков. – Не перевелись еще кудеси на свете. Я думал, Арысь-поле вместе со своими детьми давно откочевала в Дикую Степь. Дело ясное, царевич, не суетись попусту. Зверя твоего в дальний закут поставлю и лично вычищу. Только накажи ему настрого, чтоб скалиться не вздумал и зубья свои в ход не пускал. Свежей убоинки ему, говоришь? Справим. Как, пойдешь со мною? – конюх перехватил протянутую царевичем уздечку и слегка поддернул. Рыжий грозно фыркнул для порядка, но артачиться не стал и пошел за человеком. - Веди себя прилично! – крикнул вслед коню царевич. – Не кусайся и делай, что велят, понял? Обустроив жеребца, Пересвет с чистой совестью, но в облепленных грязью сапогах затопал к закатному крылу путаного, выстроенного без единого плана, но такого родного и привычного до последней доски и кирпичика царского терема. С усилием вскарабкался по лестницам, убеждая себя, что к ногам у него не привешены чугунные гири в пуд весом каждая. Протопал по галерейке, подергал двустворчатую, расписанную багрянцем и зеленью по златому фону дверцу в неглубокой нише с луковичным вырезом поверх. Дверца оказалась накрепко запертой изнутри. Похвалив себя за разумность, Пересвет вытащил из поясной сумы железный ключ с хитрой бородкой, сунул в скважину и тихонько отворил. На первый взгляд, горница пребывала в порядке. Цветные стеклышки в оконцах целы, обломков мебели и битых кувшинов на полу не валяется. Сундуки да лавки чинно расставлены вдоль стен, резная подставка с двумя ненаглядными мечами Ёжика красуется на положенном месте. По столу рассыпаны листы нихонской тонкой бумаги с размашисто выписанными иероглифами, и лежит некая книжица в синей холщовой обложке. Пересвет замешкался на пороге, пожалев пачкать разноцветный шемаханский ковер и с трудом стянув обляпанные грязью сапоги. Метнул рядом дорожный кафтан и поковылял дальше, мечтая рухнуть в мягкую постель и беспробудно дрыхнуть до самого вечера. Хотя вряд ли обернется ему такое счастье. Прикорнет от силы два-три часа, а там сызнова вскакивать. Поведать о том, что удалось вызнать в поездке на остров Буян. Почивальня и горница разделялись малой решетчатой дверцей бронзового литья, изображавшей яблоневое деревцо в цвету. Привычно нагнув голову, чтоб не въехать лбом в низкую ободеверину, царевич шагнул в опочивальню. Зацепился ступней о мягкую кучку барахла, раскиданного по полу. Остановился. Мара явила ему призраки сошедшихся воедино Кириамэ и заезжего ромея. Хелла-чародейка сотворила аж целую непотребную статуэтку, но после уверяла – она солгала, ведомая жгучим стремлением досадить незваному гостю. Пересвет, хоть от эдаких мыслей грузно давило под сердцем, полагал, что колдунья узрела правду-истину. Уезжая, он сам просил Ёширо присматривать за гостем. Едва ли не по-писаному заявив: мол, Ёжик, ни в чем себе не отказывай. Да не жди от меня потом ни обиды лютой, ни ревности кручинной. Гость из Ромуса не разрушит нашего с тобой союза. Это не по силам одному человеку, эдакое только людская молва способна вытворить… Жаровня за ночь выстудилась. Вдобавок кто-то заботливый настежь распахнул маленькое подслеповатое оконце. Светало, снаружи внутрь вливалась зябкая прохлада и тусклый розоватый свет, достаточный, чтобы разглядеть обстановку. Вещи на ковре – скомканная одежда Гардиано. Свитая кольцами тонкая бечевка, похожая на спящую змею. Отброшенный ременный пояс. Нет, он покамест не готов выспрашивать, чем эти двое тешились в его отсутствие. С них ведь станется ответить. Честно и в подробностях. Главное, они не убили друг друга. И он не застал их в положении, высокопарно именуемом Ёширо как «Отважный монах Юй скачет по горам на диком быке». Молодые люди просто спали в одной постели. Не соприкасаясь руками и пребывая на изрядном отдалении, благо кровать была достаточно широка. Кириамэ лежал в излюбленной позе – на боку, чуть поджав ноги и сунув руку под подушку. Не для пущего удобства, а по въевшейся в кровь привычке всегда быть готовым вскочить и выхватить припрятанный клинок. Черные длинные пряди даже во сне струились строго волосок к волоску, лоснясь и чуток поблескивая. Гардиано вытянулся ничком, пристроив взъерошенную голову на скрещённых руках. Накрывавшее его стеганое одеяло сползло до пояса, завернувшись широкими складками. Ёширо был в домашней юкате, ромей обнажен. Смуглая кожа на фоне светлых простыней казалась золотисто-медовой, а шрамы – совсем незаметными. Выпятившиеся лопатки и проступающая вдоль спины цепочка позвонков придавали Гаю беззащитный вид. То ли Кириамэ расслышал сквозь дрему приглушенные толстыми коврами шаги, то ли по-звериному учуял стороннее приближение. Вскинул голову, прищурил мерцающие бездонной синевой очи. Пересвет стоял, уронив руки и не зная, что сказать. Испытывая некое новое, прежде незнакомое, противоречивое и не имеющее доподлинного имени чувство - слитые воедино в одном кипящем и булькающем котле досада, ярость, смущение и изумление. Приправленные твердым ощущением того, что все идет, как дОлжно, и будоражащим подвздошье лукавым восхищением. Царевичу хотелось вышвырнуть Гардиано из постели, в которой тот не имел никакого права нежиться, и от души всыпать тумаков. Хотелось окостенеть в недвижности, пожирая взором две покойно дремлющие фигуры и бесстыдно впитывая всякую мелочь – изгиб локтя, косо упавшую тень на лице, подрагивающие ресницы, угадывающиеся под одеялом очертания ягодиц и длинных ног. Подойти и с довольным вздохом опрокинуться навзничь в выемку перины между ними. Закрыть глаза, вдыхая будоражащий ноздри запах угревшихся за ночь тел и радуясь их дразнящей близости. - Я вернулся, - наконец выдавил Пересвет. - Окэри насаи [Добро пожаловать домой], - вполголоса отозвался Ёширо. Кончик точеного носа нихонского принца брезгливо сморщился, принюхиваясь: - Ты бежал весь путь до Буяна и обратно на своих двоих, состязаясь с жутким ёкаем о четырех ногах, а после делил с ним кровавую трапезу? - Так дорога-то долгая… - опешил неласковым приемом царевич. Кириамэ текуче перелился из полулежачего положения в сидячее, обеими руками пригладил волосы, укоризненно качнул головой: - Тебя переполняет гнев. Прежде чем вымолвить хоть слово, приведи душу и особенно тело в гармонию. Иначе я рискую задохнуться. Гардиано, - он настойчиво, но осторожно встряхнул ромея за плечо, - проснись. Есть новости. Гай страдальчески замычал и упрятал голову под парчовые подушки. - Вставай, - строго повторил Кириамэ. – Не прикидывайся умирающим. Некто, пользовавшийся купальней до Пересвета, швырнул в поганое ведро кучку мягкой ветоши, измаранной бурыми засохшими пятнами. Подумав, царевич отправил туда же пару своих истрепавшихся опорок, пробормотав под нос: «Не желаю ничего знать». У того, кто мылся ночью, достало совести оставить полбадьи горячей воды. Плескаясь, Пересвет расслышал, как принц звонко хлопнул в ладоши, отдав явившемуся слуге распоряжение накрывать на стол. Да, на троих. Чья-то рука малость сдвинула занавеси мыльни, заботливо пристроив на скамье чистые порты с рубахой. Все-таки пробудившийся Гардиано немедля зацепился языками с принцем, рьяно обсуждая символику перемещения фигур на доске в какой-то неведомой игре. Когда умывшийся и приодевшийся Пересвет вышел в горницу, он почти овладел собой. Уразумев, что не дождется от Ёжика ни долгих разъяснений, ни уж тем более извинений. Нихонская зараза поступила так, как сочла нужным. Согласно своим твердым убеждениям о том, что в мире именуется достойным, а что зряшным. Может статься, между этими двумя вообще не было ничего, кроме задушевных разговоров ночь напролет. А то, что Гай валялся голяком, так у него привычка такая. Либо надо признать, принять и смириться – ромей смог дать Кириамэ нечто такое, что самому Пересвету не по силам. Они отлично провели время… хотя на кой ляд им занадобилась веревка? Проявив удивительную для него поспешность в выборе наряда, Кириамэ извлек из короба с иероглифом «Хару», то бишь «Весна» косодэ цвета ивовых побегов с россыпью мелких розовых цветов по подолу и рукавам. Перетянул волосы узкой алой лентой и как ни в чем не было расположился во главе стола. Гардиано в просторной белой рубахе и штанах, но почему-то босиком маялся, не присаживаясь и явно мучаясь телесно и душевно. - Эссиро тут не при чем. Это я во всем виноват, - горячо выпалил ромей, едва завидев царевича. – Он просто хотел как лучше… - А получилось как всегда, - буркнул Пересвет, плечом отодвинув Гая, невольно загородившего путь к расставленным на столе блюдам. Гардиано пошатнулся, взмахнув руками и страдальчески ойкнув. – Обожди малость, никуда не удирай. Терпеть не могу убивать людей с устатку да на голодный желудок. Он плюхнулся на табурет, спешно подвигая к себе тарелки, и заработал вилкой и ножом. Ёширо выпростал ладони из широченных рукавов и соединил перед собой кончики пальцев, сквозь полуопущенные ресницы снисходительно взирая на чрезмерно прожорливого сердечного друга. Оказавшийся за спиной царевича Гай изобразил оскорбленное достоинство – привалился к стене, скрестил руки на груди и сурово насупился. - Я нашел Буян-остров и повидал Елену-чародейку, - в нарушение правил приличия забухтел сквозь забитый рот Пересвет, так не терпелось поделиться узнанным. – Она красивая. Но страсть какая жуткая. И несчастная. Враки сказывают про ее великую любовь с моим пращуром. Свинья он был, одно слово, а не мужик, и жену свою здорово обидел. Вот она и затворилась в старой крепости. У вас как дела шли, дурного не стряслось? Никакого не похитили, не прикончили? - У нас мертвый княжич Радомир и мертвый боярин Осмомысл, - недрогнувшим голосом поведал нихонский принц, – выглядит так, словно они порешили друг друга, но это ложь. Еще у Гардиано появилась идея. Если госпожа чародейка поделилась с тобой своими знаниями, будет познавательно сравнить, в верном ли направлении мы мыслили. Пересвет едва не поперхнулся недожеванным куском. Торопливо сглотнул холодного кваса и бухнул тяжелую кружку на место: - Честно? Не шутите? - Были шутки, да все вышли, – буркнул ромей. – Коли ты не привез хороших новостей, придется признать – нас… меня обскакали. Мы столкнулись с кем-то, кто хитрее, изворотливее и сметливее нас всех, вместе взятых. - Елена Премудрая рекла, что нужно искать человека, опустошенного душою, - повторил слова чародейки Пересвет и внезапно всем телом развернулся к Гардиано, обличающе ткнув в ромея серебряным столовым ножиком. – И знаешь что? Сдается мне, человек этот – ты. Сердцем выжженный дотла, но не растерявший природной толковости. Гай чуть склонил разлохмаченную голову набок. В глазах ромея полыхнули опасные лиловые искорки. Тело под рубашкой тонкого льна напряглось, как у зверя перед броском, на шее остро и выпукло проступили натянувшиеся жилы. Он не спешил рассыпать оправдания и уверения в невиновности, выдав свое волнение лишь тем, что заговорил на родном наречии, сухо потребовав: - Арджименте. В смысле, изложи доказательства. - В том-то и беда, что нету у меня толковых доказательств, - после тягостного и долгого молчания удрученно признал царевич. Нихонский принц не встревал. Казалось, его ничуть не взволновала тяжесть брошенного обвинения, а все происходящее было для Кириамэ лишь увлекательным представлением. Он выжидал, не собираясь лишаться дармового развлечения. Или давая возможность Пересвету проявить себя. – Есть горстка совпадений. Ты приехал в Столь-град в начале осени. Скрытно и тихо. Чем занимался все это время, одним лешим ведомо. Так внезапно и вовремя свалился нам на головы. Околачиваешься рядом, подаешь толковые советы, высматриваешь, вынюхиваешь. Зачем ты вообще в наши края подался, а? Ёжик, ты вызнал у этого аспида ромейского, чего он позабыл в Тридевятом царстве? Ёширо? - Да, - Кириамэ чуть шелохнулся. Поймал устремленный на него пристальный, исполненный муки, стыда и мольбы взгляд Гая, и отразил его мимолетным взмахом длинных ресниц: - Ты почти поразил цель. Гардиано действительно высматривает и вынюхивает, но отнюдь не будущие жертвы. Он приехал сюда, имея целью найти убийцу Сесарио Борха. И отомстить, если сыщется к тому возможность. - Чего? – вытаращился Пересвет. Гай резко подался вперед, протестующим движением вскидывая руку. - Даже я в силах сложить два и два, получив четыре, - Кириамэ рассудил, что ниточка доверия слишком тонка и в любой миг может порваться. Тайнам прошлой ночи лучше остаться разделенными только между ними двумя. Пересвету покамест нет нужды знать о проступках их знакомца. Гардиано сам все расскажет царевичу. Когда поймет, что время пришло. А если не расскажет – значит, Ёширо Кириамэ скверно разбирается в людях. – Будучи свидетелем кончины Борхи, Гардиано видел или отыскал некую примету, поведавшую о личности убийцы. Улику. След, уводящий в земли русичей. Я прав? Ромей не ответил, но все было ясно и так. - Что ты нашел? – немедля вцепился в него Пересвет. – Хорош прикидываться немым скромником, давай выкладывай! - Арбалет. Самострел по-вашему. Убегая, стрелок не успевал его сызнова зарядить и выронил, - тяжко вымолвил Гай. – Конечно, их мастерят и в Италике, но там они проще и куда грубее. Этот делали на заказ, под чью-то руку. Полированное ложе орехового дерева, серебряные накладки… На клейме мастерской – бегущий волк с оскаленной пастью и тремя языками пламени по хребту. - Волчецы, - не задумываясь, определил царевич. – Добрые мастеровые. Войславе арбалет изготовили, чтоб девице по силам пришелся. А разве торговые люди наши самострелы в заграницы не вывозят и не продают? - Нет, - отрицательно мотнул головой Гардиано. – Я вызнавал, мастерская под волчьим клеймом не желает продавать свои вещи за пределами ваших земель. Стало быть, кто-то купил самострел в Тридевятом царстве и прихватил в Ромус. Мой кошелек пустовал, но мне улыбнулась удача. Знакомец отбывал с торговым караваном в эти края. Вы с ним сталкивались, это Фурий, неудачливый делец и бездельный сын толковых родителей. В Столь-граде я без труда сыскал оружейню под знаком бегущего волка… но потолковать с мастером не удалось. Мне сказали, год назад у вас тут стряслась преизрядная заварушка с налетевшими кочевниками. Мастер вместе с прочими горожанами взошел на стены, защищать столицу - и больше не вернулся. В тот год в оружейной недосчитались многих, а книги записей и учетов частью сгорели. На смену погибшим к Волчецам нанялись другие работники. Никто уже толком не помнил, для кого ладили самострел орехового дерева в серебряных щечках, - он раздраженно дернул плечом. – Я так долго и упорно шел по следу, но никого не настиг. Да, признаюсь, мной овладели уныние и равнодушие – утратив дорогу и цель, я остался здесь. Просто жил, незамысловато служа вышибалой моему спутнику. Когда Фурий растратил взятый в дорогу запас и оказался на мели, я надоумил его затвердить десяток виршей и явиться под моим именем в книжную лавку. Тамошний владелец вам про меня и поведал, так? Моя слава не настолько звонка и легка на ногу, чтобы добраться из Ромуса в этот медвежий угол. - Ты ему веришь? – Пересвет повернулся к Кириамэ, настойчиво вопрошая: – Он лжет или все так и было? - Найденный тобой арбалет мог сменить не одного владельца, прежде чем оказаться в Ромусе и совершить роковой выстрел, - не отвечая на вопрос, раздумчиво протянул нихонский принц. Казалось, его больше занимает распутывание истории Гардиано, чем вероятность того, что они сидят за одним столом с Зимним Душегубцем. – Почему ты счел заказчика и покупателя оружия одним лицом с убийцей? Предположим, твои поиски были бы успешны: мастер-оружейник припомнил бы имя покупателя. Что, ты устремился бы в Ромус, разыскивать этого человека, иголку в стоге сена?.. - Я знаю, это было глупо! – не дослушав, рявкнул Гай, свирепея и явно из последних сил пытаясь сдерживаться. – Безнадежно и бессмысленно! Но я должен был сделать хоть что-нибудь! Каким бы не был Сесарио, он не заслуживал того, чтобы получить стрелу в спину и быть забитым кучкой наемных псов!.. - Да, - спокойно и взвешенно кивнул Кириамэ. Невозмутимое согласие принца подействовало на Гая как ушат ледяной воды. Или как удар под дых, отшвырнувший ромея назад, к стене. – Твой поступок был совершенно неразумен… ибо шел от веления сердца, а не от вдумчивой рассудительности. Добавим к этому соображение, что во время свершения последних убийств ты находился под присмотром царевича или моим. И уж извини, ты не обладаешь настолько утонченным и коварным умом, чтобы долго и правдоподобно изображать неведение, расследуя деяния собственных же рук. Будь ты тем человеком, что привел в лес и убил Айшу, госпожа Исси-онна, хозяйка вод, признала бы тебя. Да, Пересвет, этот тип натворил в своей жизни много чего дурного. Однако в Душегубцы он не годится, - Ёширо пригубил из стоящей перед ним фарфоровой чашки остывший чай. Всем видом показывая, что высказал свое мнение и менять его не намерен. – Если мы покончили с этим, я бы хотел вернуться к Каэру-химэ, в смысле, к волшебнице с острова Буян. - Ой. Да, - Пересвет надеялся, никто не расслышал того беззвучного грохота, когда с его плеч обрушилась незримая тягостная гора. Он верил и не верил накопившимся дурным подозрениям. Боялся оказаться правым и надеялся, что прозорливость Ёширо расставит все по своим местам. Гардиано, конечно, тот еще прохиндей, ужом просквозивший в чужую постель и чужую жизнь, но все-таки не крадущийся в ночи неуловимый убийца. Тщательно подобранные слова скатились с ладони царевича разрозненными бусинками, бойко запрыгали по половицам: – Точно. Хелла-чародейка. Она так себя зовет. Не Елена, а Хелла. Она много чего наговорила, я в точности всего не упомнил, уж пожалейте скудоумного. Но главное вроде ухватил. Душегубцу, который таится в городе, все едино, кого убивать. Нет, не то! Я хочу сказать, что эти люди лично ему ничего не сделали. Не были замешаны в каких-то совместных с ним делах, не ведали про него сокровенных тайн, не переходили ему дорогу. Просто они… - он беспомощно защелкал пальцами, сожалея, что не владеет словом так, как Ёжик или Гай. – Они по сути своей были тем, что ему требовалось. - Фигурки на доске, - хрипло каркнул Гардиано. – Набор определенных символов, верно? - Если вы такие умные и сами все знаете, зачем было гонять меня за сто верст киселя хлебать? – обозлился Пересвет. - Тихо, - наставительно воздел палец Ёширо. – Эта догадка возникла не далее, как минувшей ночью, и пока ничем не подтверждена. Итак. Убийца не испытывает личной ненависти к жертвам и не пытается вынудить их замолчать. Он забирает тех, кто чем-то его устраивал. Чем именно? - Днями, в которые они явились на свет, - без запинки ответил царевич, припомнив мудреные рассуждения ведуньи. – Их дни рождения должны быть в согласии с Небесным коловоротом, ну, всякий месяц луна проходит по определенному созвездию, всего созвездий двенадцать, по ним мы отсчитываем, кто когда родился… - Эллинский Зодиак, небесный зверинец, - торопливо подсказал Гай. - Он самый, - закивал Пересвет. – И еще для Душегубца важно, кем эти люди стали. Чего добились в жизни, что воплотили в себе. Истинного отца своих детей. Мастера в своем деле, - перечисляя, он загибал пальцы. - Гулящую девку. Зубоскала и глумца. Смельчака. Мудреца. Деву, не познавшую мужчины. Хелла не смогла перечислить всех, ей неведом полный список. Она лишь знает, что для свершения ритуала Аркана должно насчитываться двенадцать человек. - А у нас пятнадцать пропавших, да вдобавок еще дети. Те, чья судьба покамест не сложилась, - напомнил ромей. - Подростки тут вообще должны не при чем, - признал царевич. – Хелла сказала, Аркан не затягивается на детских душах, хранимых невинностью. Ох. Самое-то важное не обсказал. Мы верно догадывались, это ритуал. Зовется Петлей Вечности, ну, или Арканом. Но проводит его не спятивший ведун и не чернокнижник какой, а обычный человек. Который думает, что… - Пересвет сбился. – Вот сейчас не перебивать, не то совсем запутаюсь. - Вдохни и выдохни, - посоветовал Ёширо. Ромей наконец оторвался от стены и неловкими, дергаными шажками сместился к столу. Грузно оперся обеими руками о столешницу, настороженно и нетерпеливо прожигая в царевиче дыру пристальным черным взглядом. – Сосредоточься, отринь бренную суету. Готов? Теперь говори. - Аркан творят в разных краях, на которые укажет сочетание звезд. Как веревкой стягивают горловину мешка, так и Петля удерживает вовне от мира тех, кто… - бойко начавший Пересвет запнулся о собственный язык и замешкался. – Слушайте, вы поймите, это не мои выдумки, мне так чародейка сказала. Не ведаю, есть правда в ее словах или нет. Может статься, это какая-то другая, особенная правда. Такая, которая годится для волхвов, колдуний и прозорливцев, а нам, обычным людям, про нее знать не стоит. Хелла говорит, есть духи, боги и смертные, молодые боги и старые. И есть великие, непостижимые и ужасные создания, что явились в мир прежде всех прочих. Они правили здесь тысячи лет, творя и перекраивая землю и пламя, воду и воздух на свой лад. От них не осталось имен. Лишь отголоски некогда гремевших битв и таящийся в каждой человеческой душе извечный страх наступающей ледяной тьмы. После великих сражений, победители - новые боги свергли предшественников и навсегда заключили во мрак. Но есть те, кто помнит. Кто передает слабый шепот из уст в уста, из уха в ухо. Кто творит Аркан, веря, что петля из двенадцати жизней не позволит Павшим одолеть границу своего узилища между не-бытием, восстать в могуществе и вернуть некогда утраченный мир. Вот, - царевич шумно выдохнул и потянулся за кружкой. - Напоминает эллинские сказки про титанов, - малость дрогнув голосом и без былой уверенности высказался Гардиано. – Долгая и жестокая борьба олимпийцев с хтоническими чудищами, порожденными союзом Матери-Земли и Отца-Неба. Победа для одних, поражение и вечный унизительный плен для других... Эссиро, у вас рассказывают о чем-то подобном? - Нет, - как-то чрезмерно поспешно и резко бросил нихонский принц. - Ками порой враждуют между собой и гневаются, обижаются на сородичей и даруют прощение. Я не припомню сказаний о заточении тех, кто предшествовал явлению Трех великих божеств созидания. Однако я встречал подобные легенды в книгах, привезенных из Вендии и Персиании. Они кажутся мне слегка… - Невероятными, - закончил фразу ромей. – Так и должно быть, это же предание. Вымысел. Символически воплощенный ужас людей давних времен перед непредсказуемостью огромного мира. Гроза и молния, буря и засуха – устрашающие деяния богов. Но сейчас… - он беспомощно развел руками, переводя взгляд с Пересвета на Кириамэ. – Провалиться мне на этом месте, я просто не верю в подобное. Царевич аж приподнялся с лавки. Глянуть, не разойдутся ли под ромеем гладко ошкуренные доски и не рухнет ли он в клокочущую огнем бездну. Не рухнул, вот досада. - Вот и Хелла сказала то же самое, - согласился он. - Мол, сообщество чародеев сомневается, есть ли от Аркана какой-то прок. Мол, нету никаких павших и заключенных чудовищ, божеств былых времен, стало быть, и усмирять некого! - Однако здесь и сейчас некто проводит ритуал, - негромко вмешался Кириамэ. – Теперь мы отчасти понимаем, что движет Зимним душегубцем. Откуда-то он прослышал об Аркане Вечности и пытается воссоздать его, предотвращая гибель мира. Осталось понять, как его вычислить и настичь. - Об этом колдунья ничего не сказала, - Пересвет вовремя прикрыл рот ладонью, не удержавшись от смачного молодецкого зевка. – Лишь посоветовала искать выжженную душу. Но как? Трясти каждого встречного-поперечного, не чует ли он душевного опустошения? - Люди из сыскного приказа взялись опрашивать всех, кто находился ночью и ранним утром подле склада с товарами, где убили ёрики Осмомысла и княжича Радомира, - раздумчиво сказал Ёширо. – Есть малая надежда найти свидетелей. Пожалуй, я схожу и узнаю, как у них дела. Гардиано, пойдешь со мной. - Валяйте-валяйте, попутного вам ветра и удачи, - с готовностью подхватил царевич. – Дайте человеку вздремнуть после долгой дороги! Ну хоть до полудня, а? - Я не… - ромей сделал шаг и болезненно скривился, прикусив губу. – Мне бы того… малость тишины и покоя до вечера. - Это не просьба, - вежливо, но непререкаемо уточнил Ёширо, поднимаясь в шелесте шелковых складок и оправляя длинные рукава косодэ. – У Пересвета хотя бы сыщется достойное оправдание своей усталости, а у тебя что? Гай вытаращился, открыл рот… и сомкнул губы, не сыскав достойных возражений. Или опешив невозмутимой манерой нихонского принца походя распоряжаться жизнями окружающих. Ёширо величественно поплыл к двери, намереваясь заодно прихватить книжицу в синем переплете. Не успел. В кои веки царевич оказался проворнее, пришлепнув книгу широкой дланью. - Позволь, это мое, - мягко запротестовал Кириамэ. - Не-а, - позволил себе малость злорадства Пересвет. – Покуда я отбивал задницу о седло и выслушивал излияния оскорбленной колдуницы, вы тут занимались невесть какими непотребствами. Это - моя законная вира за все мучения. Прочитаю и отдам. Он сунулся в начало книги, узрев острые латинянские буквицы и плавно бегущие понизу иероглифы. В точности, как в навеянной марой грезе об объятых огнем страницах. - Вы что, опять что-то вместе написали? – подивился царевич. – А перевели хоть? - Почему ты говоришь «опять»? – недоуменно свел тонкие брови Ёширо. – Мы ничего не слагали вместе. И вряд ли когда-нибудь сложим. - Ага, как же, - Пересвет дернулся встать, но мудро решил, что лучше еще немного посидеть. Лавка такая твердая, такая надежная. – Кто-нибудь, слазайте вон в тот шкафец. Верхняя полка, промеж книгами заложено. - Вирши мои, переложение не моё, - заявил Гардиано, бросив взгляд на тонкий листок, коварно похищенный Пересветом из беседки на озере. Заинтересовался, поднес ближе. – Надо же, а превесьма недурно. Умудриться втиснуть в строчку слово «трехтысячелетний», это не всякий сможет. Эссиро, твоих рук дело? - Не-а. Моих, - с накатившей невесть откуда удушливой волной смущения вымолвил царевич. Листком завладел Кириамэ. Прочел, бесстрастно прикрыл очи ресницами, едва заметно улыбнулся самым уголком тонко вычерченных губ – то ли виршам, то ли своим мыслям. - Ты ж вроде не разумеешь по-латинянски, - недоверчиво прищурился ромей. - Ага. Мне это… обсказали внутренний смысл, а дальше я уж сам. - Ухватил с подстрочника? Да ты, как погляжу, просто кладезь неведомых талантов, - Пересвет никогда не мог в точности определить, посмеивается над ним Гардиано или говорит серьезно. Впрочем, у ромея любое слово звучало потаенной издевкой над собеседником. – А что начертано иероглифами? - Ничего, я всего лишь испытывал тонкость кисти, - мгновенно подобрался Ёширо. Пересвет и Гай переглянулись, внезапно ощутив себя союзниками и собратьями по оружию. - Зря в корень, чую лжу неправдивую! – высокопарно провозгласил царевич. – Даже моего скудного умишка хватает, чтобы понять – никакие не пустые росчерки, а слова. Вот это означает «исписанная страница». А вот это – «остановиться». Ёжик, ну будь человеком, переведи! С ума ведь сойти, до чего любопытственно! - Преждерожденный не достиг надлежащего умения перекладывать с нихонского на язык русичей, - уклонился Кириамэ. - Обмен, - мгновенно предложил Гардиано. Коснулся пальцами губ и незнакомым царевичу мягким голосом, с завораживающим разум легким запинанием выговорил: - Юне. Дуо. Трес. Ледяная маска спокойствия Ёширо на миг дала трещину. В непонятных Пересвету словах таились отголоски минувшей ночи, секрет, принадлежавший только этим двоим. Порог, за который ему не шагнуть, дверь, от которой ему не вручили златого ключа. Три коротких словечка, вынудивших обычно несговорчивого нихонского принца пойти на попятный и суливших взамен горсти слов некую дорогую награду. Кириамэ чуть повел плечом. С преувеличенным вниманием глядя на желтоватый листок с черными буквицами, отрывисто и колко произнес, как выстрелил в недосягаемую цель из тугого лука: - Скрипи, перо. Лети, строка. Продлись, мгновенье. - Аххх, - свистяще выдохнул сквозь зубы Гай. Долгий, оглушающий удар сердца Пересвет видел, как ромей улыбается – не узким насмешливым ртом, но просиявшими от глубинного, сердечного восторга глазищами, темными и влекущим как омут – и твердо решил, что когда-нибудь точно прибьет чуженина. Своеручно утопит в Молочной реке. Или из кожи вон вылезет, лишь бы сызнова поймать эту улыбку. Чтобы она обжигающе вспыхнула только для него одного… ну ладно, пусть ликующий отсвет упадет и на Ёжика, потому что Кириамэ дозволено все и еще малость сверх того. Пересвет заснул, еще толком не уронив голову на подушку и едва рухнув в ленивые, податливые объятия перины. Ему казалось, мимо легкими тенями просквозили две, а то и три ночи, прежде чем его лица бережно коснулись прохладные пальцы. От пальцев едва уловимо пахло влажной ветреной свежестью и речной сыростью. - Я не сплю, - заплетающимся языком выговорил царевич. – Ёжик, ты? Случилось что? Изловили кого? - К воротам крепости пришел Джанко, - негромко известил Кириамэ. – Ромалы услышали, что ты вернулся в город. - И требуют обратно своего коня, - догадался Пересвет, с трудом разлепляя глаза. – Ох. Сейчас встану. Пусть кто-нибудь живенько метнется к воротам и убедит Джанко, что я в мыслях не имел присвоить их ненаглядного Арысь-поле. Тот сам вздумал податься к нам на конюшню. Мол, тут кормят лучше и с потолка не каплет. - Он пожаловал не за конем, - легким прикосновением холодного пальца Ёширо сызнова очертил кончиком скулу царевича, и Пересвет пожалел, что не родился котом-котофеичем. Имел бы полное право мурлыкать в свое удовольствие. – Он хочет поговорить с тобой. Ты ведь сулил ему награду за сведения о пропавших людях? - Сулил, а как же, – вскинулся Пересвет. Сонную одурь как рукой сняло, хотя до сердечного колотья хотелось, чтобы Ёжик остался покойно сидеть на краю постели. - Я оставил там Гардиано. Он как раз пытался втянуть ромалы в перебранку, так что поторопись, - Кириамэ ловко уклонился от попыток царевича облапить его за талию, тонкую и гибкую, как у красной девицы. Пришлось вскакивать и торопливо собираться, прыгая на одной ноге и влезая в сапог. Застегнуть толком десяток мелких серебряных пуговичек кафтана и затянуть ремень Пересвету удалось только во дворе, а взъерошенные кудри приглаживать растопыренной пятерней. По доброте и снисходительности друзей царевич мирно провалялся в почивальне почти до самого вечера. Золотистый шар солнца, чуть подернутый сизыми облачками, висел над самым резным коньком царского терема, потихоньку скатываясь вниз по крутому изгибу черепичатой кровли. Вопреки опасениям Ёширо, вожак ромалы и Гардиано в совершеннейшем согласии устроились под навесом над ступеньками, ведущими на окружную галерею, на двоих разъедая что-то из увернутого берестяного кулька. Малость принюхавшись, Пересвет опознал снетков прошлогоднего улова, подкопчённых над яблоневой стружкой. - Доброго тебе… вечера, - Пересвет махнул чрезмерно бдительному дозорному, подозрительно косившемуся на странноватого позднего гостя царевича – мол, все в порядке. – Вот он я, бежал со всех ног, даже глаза продрать как следует не успел. Что ты хотел поведать? - Ты спрашивал про девицу Алёну со двора боярина Негодовича, - ромалы встал, привычно заложив ладони за широкий, тканый пестрыми нитями пояс. – Ту, что днями сгинула невесть куда. - Просил, а как же, - яростно затряс головой царевич. – Сказывай же, не тяни! – он запоздало вспомнил, что не прихватил с собой кошеля. – Ох. Извини, торопился. Сейчас сгоняю кого за серебром, ладно? - Сперва выслушай, потом деньгами звени, - рассудительно заметил Джанко. – Может статься, моя новость тебе вовсе и не в новость. Или в ней нет особого проку. Мои люди слушали там и тут, и вот что вызнали – девица Алёна частенько захаживала в большую лавку под пером и свечой. Там, где эллины от превеликой своей мудрости свитками да книгами торгуют. Наведывалась она туда не столько ради книг, как ради одного из тамошних сидельцев. Разговоры долгие разговаривала, иной раз он ее до дому провожал. В день, когда девица пропала, видели, как она входила в лавку и как выходила за дверь. Живая и здоровая. А вот как она добралась до дома – никто не видывал. - Она возвращалась из книжной лавки одна? – слету уточнил Гардиано. – Уходя, не повздорила со своим приятелем? Парень не бежал за ней, умоляя все простить, или угрожая ославить на весь город? Джанко помолчал, размышляя. - Нет, - наконец вымолвил он. – Они не ссорились, но к родному дому девица возвращалась сама. Там идти всего ничего, две улицы и три перекрёстка. - Тем не менее, где-то среди перекрестков Алёна ухитрилась пропасть, - Гай задумчиво отгрыз у снетка куцый хвост и с досадой выплюнул. – Кто-то подстерег ее? Она встретила кого-то и этот кто-то убедил девчонку свернуть с людной улицы в малолюдный переулок, а там набросил ей мешок на голову? - Лавка под свечой и пером – это ж «Златое слово», - запоздало смекнул Пересвет. Оправдав себя тем, что еще толком не пробудился. – Мы сами туда наведывались, за твоей книгой. Но у почтенного Мануция трудится по меньшей мере пять сидельцев, переписчиков и чтецов. С которым водила знакомство Алёна? - С молодым, - уверенно ответил Джанко. - Так они там все не старцы расслабленные! - С тем, которого кличут Аврелием. Пересвет в недоумении свел брови. Конечно, он прекрасно помнил чтеца из книжной лавки – того, что поведал им о невеселой жизни Гая Гардиано и после согласился перевести для царевича вирши на латинянском. Степенный и сдержанный молодой человек, наверняка успевший прочесть столько книг, сколько Пересвету и не снилось. Такому весьма впору свести знакомство с умненькой боярышней. Попытка царевича вообразить, как в темном закоулке эллин со злодейским видом подкрадывается к ничего не подозревающей девице, зажимает ей рот и волочет за косу, оказалась тщетной. Ёширо тряхнул широким рукавом косодэ, откуда неспешно выкатились три тяжелые, с иссеченными насечками краями серебряные монеты-рублевика. - Это очень хорошая новость, - принц не уронил, но бережно опустил монетки в подставленную ладонь ромалы. – Раздели по справедливости между теми, кто раздобыл эти сведения, и добавь нашу благодарность. Если разузнаете еще что-нибудь, мы всегда готовы выслушать. Нас очень занимают любые слухи и сплетни не только о сгинувших обывателях, но и о том, что случилось минувшим утром на складах купеческого двора «Вендия». - Это где старого сыскаря прикончили? - Именно там, - согласно кивнул Кириамэ. - Идёт, - ромалы запасливо прибрал серебро за пазуху и вразвалочку зашагал к воротам. Юркнул в малую калитку – и пропал, растворился в затихающей городской суете. Ёширо облокотился на резные перильца и вопросительно глянул на царевича и Гардиано: - Не знаю, как вы, а я испытываю нестерпимое желание наведаться в книжную лавку «Златое слово»… - Так ведь поздно уже, скоро ночь на дворе, - обеспокоился Пересвет. – И потом, Ёжик… хоть режьте меня на части тупым ножиком, никак не выходит представить, чтобы многомудрый эллин кого-то мог похитить или прикончить. Тем более княжича Радомира или Айшу-плясунью. - Зато он книжник и мог наткнуться на какой-нибудь замшелый трактат об этом вашем Аркане, - привел разумный довод Гай. – Прочесть и уверовать. Знаете, мне вот тоже ужасно захотелось приобщиться книжной премудрости. В конце концов, мы можем просто поспрашивать, что связывало этого Аврелия с пропавшей девушкой. Какие книги она покупала и как о них отзывалась, о чем они подолгу любезничали, не крутилось ли рядом подозрительных личностей… Мы сами справимся, а ты возвращайся давить подушку, пока та не сбежала. Сцепив зубы, царевич прикинулся внезапно оглохшим, спросив только: - Пешком дойдем али коней заседлаем? Ёширо скользнул грустно-многозначительным взглядом по шелковому подолу косодэ и озерцам подмерзшей грязи во дворе царского терема. - Чего, собственно, я попусту воздух сотрясаю? – поделился сам с собой Пересвет. – Слушай, Ёжик, все спросить хочу, куда паланкин задевался – ну, в котором ты впервые к батюшке припожаловал? - Я велел изрубить его на дрова, - огрызнулся нихонский принц. – Он не отвечал моему чувству прекрасного. - Нерачительный ты хозяин, - попрекнул царевич. – Ценным имуществом впустую разбрасываешься, а уж как бы твои носилки расписные сейчас пригодились… Кириамэ повернулся к зубоскалу очень прямой спиной и целеустремленно зашагал в сторону конюшен. Слегка подхватив разлетающиеся полы косодэ, чтобы не марать подол грязью. Ромей обреченно скривился, но смолчал. В седло взобрался без посторонней помощи, но сидел в нем так напряженно, словно упругая выделанная кожа была вдобавок часто утыкана острейшими иголками. Исполнившись невольного сочувствия пополам с ехидством («Поделом вору и муки…»), Пересвет решил по пути к лавке отвлечь Гардиано разговором: - Гай, а ты знаешь книжника Аврелия? - Не припоминаю, - угрюмо отозвался ромей, неловко ерзая и тем побуждая лошадь раздраженно мотать головой, выдергивая поводья из рук. – Я ж самолично в эту лавку не совался, Фурия отправил. - А вот он тебя очень хорошо знает. Все-все твои похождения в Ромусе нам доподлинно в красках расписал, - доложил Пересвет. – И про даму Лючиану поведал, и про братца ее. И еще добавил, мол, ты попусту растрачиваешь талант на всякую похабщину и воспевание недостойных личностей. Если хочешь знать, я не согласен. Может ты досадил ему чем? Толковал вот я с ним и нюхом чуял – у эллина на тебя зуб имеется, преизрядный такой! - Пусть займет свободное место промеж тех, кому я изволю не нравиться, - малость оживился Гардиано. – Иногда неприязнь совершенно не требует особой причины. Глянешь мельком на человека и осознаешь – ну вот не нравится он тебе, и все тут. Интересно, откуда это сиделец книжной лавки в… гм… - Захолустье, - охотно подсказал царевич. – Медвежьем углу, лягушачьем краю. А еще у нас летом плодятся о-от такенные комары. - Весьма отдаленном, но просвещенном граде, - вывернулся Гай, - я хочу сказать, откуда ему ведомы столь занимательные подробности о моей скромной персоне? - Минувшим летом Аврелий ездил в Ромус и Ахайю за новыми книгами, - разъяснил Пересвет. – Наверное, там сведений и набрался. От очевидцев и ухослышцев. Ага, вот и лавка. Добротно сложенный длинный дом с каменной основой и рубленой деревянной настройкой был покоен и тих, без мерцающих в глубоко посаженных окошках свечных отблесков. Кириамэ взошел на крыльцо из трех ступенек, несколько раз увесисто брякнул железным кольцом о повытертую частыми ударами округлую пластину – никто не отозвался. - Интересно, а Мануций Львович с работниками тут же проживает, или в каком ином месте? – озадачился Пересвет, помахивая запасливо прихваченным фонарем со свечкой в слюдяном коробе. – Ёжик, грохни еще разок, вдруг услышат? - Бесполезно, в лавке никого нет, - убежденно заявил нихонский принц. - Давайте со двора сунемся, - Пересвет направил коня в узкий и тесный проулок между книжной лавкой и высоким забором вкруг соседнего дома. В сгустившихся сумерках конь зацепил копытом старое дырявое ведро, оно покатилось, громыхая. Дворик позади «Златого слова» был обширным и пустоватым, без привычного огорода или садика в десяток деревьев. Дальний угол замыкала невеликая бревенчатая пристройка под односкатной соломенной крышей, чье оконце приветливо теплилось золотистым светом. Видать, хозяева еще не легли. – Я постучу? - Обожди малость, - Кириамэ забрал у царевича фонарь, подошел к крашеной суриком двери и негромко ударил согнутыми пальцами по доскам. – Стойте покуда там. Створка распахнулась почти сразу. Словно обитатель пристройки стоял прямо за ней и, затаив дыхание, терпеливо дожидался стука – или того, что незваные гости вскорости уберутся восвояси. Узрев на пороге нихонского принца во всем его сосредоточенном великолепии, Аврелий малость оторопел и оцепенел на пороге. - Мои извинения за столь поздний и неожиданный визит, - церемонно произнес Кириамэ, на крохотную долю вершка склонив голову. – Возникла необходимость срочно задать несколько вопросов. - А… э-э… Мне? То есть э-э… входите же, - наконец опомнился эллинский книжник, пошире распахнув дверь. Он видел, что Кириамэ пожаловал к нему не в одиночестве, однако двое сопровождающих принца держались в отдалении, у покатого схода на улицу. Подступающая тьма не позволяла разглядеть их лиц. Стройная, плавно движущаяся фигура Ёширо исчезла в узком дверном проеме. - Теперь и мы пожалуем, - понизив голос, прошипел царевич, соскакивая на землю. – Могли бы просто войти и спросить, так ведь нет - за каким-то лядом Ёжику втемяшилось, чтобы мы глянули со стороны! Никак заподозрил что? - Тише, - напомнил Гай. - Да я и так крадусь тише мыши! - Мыши не топочут елефантами и не бухтят на всю улицу. Препираясь шепотом, они толкнули незапертую дверь, оказавшись в узких и темноватых сенцах и чудом умудрившись ничего не свалить. Занавешенный ситцевым отрезом малый коридорец вел из сеней в горницу. Пересвет осторожным, скользящим шагом двинулся вперед, стараясь, чтобы под ногой не заскрипели старые половицы и не подвернулось какого-нибудь битого горшка. Боком подобрался к ветхой занавеси и чуть отодвинул складки в сторону. Увидел небольшую, чистенькую горницу с положенными столами-лавками-сундуками и высоким двойным поставцом переписчика под окном. На наклонной доске, придавленная шнурами с тяжелыми подвесами, лежала толстая развернутая книга, на столике – сшитая из множества листов тетрадь и многоразличный приклад для работы писца. В горницу выводили два дверных проема. Один с дверью, другой просто задернутый холстиной – видимо, почивальня. Кириамэ присел на табурет, привычным движением оправив неразлучные мечи, чтоб рукояти не впивались под ребра, а окованные темной бронзой оконечья ножен не цеплялись за все подряд. Аврелий стоял посередке, заложив руки за спину и чуть покачивался с пяток на носок. - Поздний час, а хозяин не спешил отойти ко сну, - едва уловимо прошелестел Гардиано. - Может, заработался. Видишь, книжица открытая… - Алёна? – озадаченно повторил эллин. – Ну конечно, я помню Алёну. Очень целеустремленная девушка. Поразительная тяга к познанию мира за пределами родного дома, обычно несвойственная местным женщинам. Знаете, боярин Савва взял Алёну в семью после трагической кончины ее родных. О ней заботились, конечно, но у бедняжки совсем не было подходящих собеседников. От скуки и душевного томления она взяла за привычку приходить сюда. Могла целый день тихонько сидеть в уголке и читать труды о земном устройстве и дальних краях. Потом ее просватали, и круг ее интересов сменился. Теперь она хотела больше узнать о разумном ведении дома и… гм… в общем, о близких отношениях мужчин и женщин. Рождение и воспитание детей, как стать доброй женой и прочие полезные для ума юницы вещи. Говорите, она пропала? Будет жаль, если с ней случилось дурное. Такая милая девица, толковая и шустрая разумом… - А когда она бывала здесь в последний раз? – спросил Ёширо. Эллин в задумчивости поскреб короткую, фигурно остриженную бородку: - Седмицу назад, или чуть более… Заглянула ненадолго, ничего не купила и сразу ушла, вроде как поспешала куда-то. На протяжении гладкого, без малейшей запинки рассказа Аврелия ромей беспрестанно переступал с ноги на ногу, и сам того не замечая, порой толкал царевича плечом. Пересвет в досаде шикнул на него, не помогло. Гардиано совался вперед, колыхая и без того едва державшуюся на паре гвоздей занавеску, клонил голову то на одну сторону, то на другую, вслушиваясь в бойкую речь книжника. - С той поры вы ее не видели? – не отставал нихонский принц. – Ни один ваш посетитель не обмолвился о том, что девица бесследно сгинула невесть куда? Мне вот сказывали, якобы ваше с ней знакомство было самой доподлинной дружбой единочаятелей. Неужели вас совсем не беспокоило, отчего ваша добрая знакомая давно не радует вас занимательными беседами? - Эммм, - наконец-то смешался и засуетился с ответом Аврелий. – Здешние нравы довольно строги… Я решил, отчим прослышал что-то от сплетников и воспретил падчерице ходить в лавку. Или Алёна так увлеклась подготовкой к грядущей свадьбе, что ей стало не до нас… - Вспомнил, - очень спокойно объявил Гай. – Ну конечно же. Он откинул занавеску и вошел. Пересвет шарахнулся следом – ибо какой смысл таиться в коридорце в два аршина шириной, в полсажени длиной? Повернувшийся на шорох ткани и звук шагов Кириамэ на миг досадливо скривился, словно надкусил кислого яблочка. Мол, чего ворвались без спросу, зачем помешали? Эллин в явном смятении от такого числа поздних и незваных гостей под своей крышей попятился к стене, уперся в нее лопатками и затылком. Впрочем, узрев Гардиано, он малость переменился в лице, исполнившись сперва брюзгливой желчности, а затем – хмурой настороженности. - Я все ломал голову над несообразностями, - ромей обращался к Кириамэ, словно бы не замечая книжника. – Не мог понять, кто и откуда мог так много разузнать обо мне, чтобы поведать вам. Но услышал голос и сообразил. Минувшим летом этот человек побывал в Ромусе, однако именовался там Авлом с эллинского острова Тринакрия. Он приобрел довольно шумную известность, ибо сумел возмутить своими яростными речами эллинскую общину и тех, кто почитает за величайшее оскорбление то, что их земли некогда были завоеваны и присоединены к Италике. Дело дошло до швыряния булыжниками, перегороженных улиц и стычек с городской стражей. Кое-кого из крикунов отправили за решетку и позже осудили – на денежную виру или работы в пользу города. Особенно рьяно и крикливо Авл с Тринакрии выступал против Сесарио Борха. Как против потомка былых завоевателей и против того, кто возымел намерение воссоединить распадающуюся Италику в единое целое. - Борхе никогда не было дела до Италики, разделенной или цельной! Этот бешеный мечтал только об одном – провозгласить себя единоначальным королем, прибрать к рукам Ромус и залить его улицы кровью, - запальчиво возразил Аврелий. Обвинение в том, что он именуется поддельным именем, эллин пропустил мимо ушей. Или это обстоятельство его совершенно не волновало – в отличие от судьбы лежащего за тридевять земель города. – Ибо по-иному Борха править не умеют и отродясь не способны! Все, что они несут с собой – не возрождение, но разрушение и погибель! Аврелий неожиданно ткнул пальцем в растерянно моргавшего царевича: - Я же предостерег вас. Не поддавайтесь обману, не впускайте в свой дом этого человека, не оказывайте ему покровительства. В трудный час он с легкостью бросит вас на произвол судьбы. Он столько клялся в верности семейству Борха, но спросите, где он был в миг гибели своего господина? Даже любопытно, солжет он или скажет правду? - А? – окончательно запутался во взаимных и маловразумительных обвинениях Пересвет. Гардиано отвердел скулами и словно бы погас взглядом. Ничего не ответив на яростный выпад эллина, он обманчиво равнодушно и сдержанно обратился к Ёширо: - Скажи, о жизни и смерти Сесарио Борхи вы тоже впервые услыхали здесь, в книжной лавке? - Да, - кивнул нихонский принц. - Не припомнишь, как именно была описана вам кончина Борхи? Ёширо мимолетно пробежался пальцами по обвитой ало-черным шнуром рукояти катаны, сосредотачиваясь, дабы слово в слово повторить некогда услышанное: - Аврелий сказал, якобы некто подстерег Сесарио Борха в безлюдном и уединённом месте за пределами Ромуса и выстрелил ему в спину. Из лука или самострела, надо полагать. Почтенный Аврелий намекнул, что этим загадочным «кем-то» вполне мог быть ты, хотя и не привел убедительной причины, зачем бы тебе убивать собственного покровителя. - И здесь возникает маленькая такая неувязка, - неспешно, даже с некоторой ленцой протянул Гай, - совсем крохотная. Ибо общество Ромуса, включая Совет и проводившую дознание городскую стражу, пребывает в твердом убеждении – Сесарио Борха и его телохранитель погиб в стычке с отрядом преследовавших его наемников из дома оскорбленного и ограбленного им Маркиоса. Изрублен в клочья, так гласили в кои веки согласные меж собой дознавательский протокол и людская молва. Нигде не упоминался выстрел в спину – ведь никто не знал и даже не подозревал о нем. Никто, кроме погибшего Микеле, меня и того, кто стрелял… - Ложь! – не выкрикнул, но взвизгнул книжник, разом утратив добрую половину спокойного достоинства и внушающего собеседникам доверие непоколебимой уверенности в себе и своих словах. – Ложь, как и все, исходящее от тебя! - Это была стрела из арбалета, - уронил Гардиано. – Хорошего арбалета, сделанного здешними умельцами и с клеймом мастерской. Стрелок так торопился, убегая, что выронил свое оружие, а я подобрал. Прошел по его следам до самого порога мастерской и вызнал, кто заказал для себя такую прекрасную вещицу. Мне назвали имя… Эсс, не дай ему!.. Малость позже царевич все-таки отчасти сумел разобраться, что произошло. А случилось несколько вещей одновременно. Первой из этих вещей было неуловимое глазом, струящееся движение обманчиво расслабленного Кириамэ, заинтересованно внимавшего спору. Пересвет ощутил мазнувший по лицу леденящий холодок и то, как жалобно застонал рассекаемый душноватый воздух горницы. Принц говорил, это называется «баттодзюцу» - воинское искусство мгновенного выхватывания меча из ножен и свершение смертоносного удара прежде, чем противник сумеет уловить краем глаза серебристый промельк летящего клинка и защититься ответным выпадом. Второй вещью было замеченное Гаем движение Аврелия, дернувшегося к болтавшемуся по стене плетеному шнурку – обычно протянутому к малому колокольцу в людской или девичьей, вызвать в господские покои прислугу. Но эллин жил вроде один, зачем бы ему трезвонить? Спустя еще удар сердца Пересвет услышал пронзительный вой и увидел, как эллин, скрючившись, прижимает к груди правую руку – на которой из пяти пальцев теперь остались четыре коротких обрубка. Из багровых с изжелта-белой сердцевиной дыр толчками выплескивалась кровь, удивительно яркая и блестящая, стремительно заливавшая и пропитывавшая все вокруг – одежду Аврелия, стену, пол и домотканый половичок. Она остро и кисло пахла медью – а может, это несло от самого книжника. Пол под ногами едва заметно ворохнулся, заскрипев сочленениями вырывающихся из пазов и приподнимающихся досок. Гай с силой толкнул стол, пинком отшвырнул коврик и как подкошенный рухнул на колени в растекающиеся скользкие пятна крови, жутковатым в своей резкой настойчивости голосом рявкнув: - Эссиро, нож! Кириамэ метнул в его сторону выхваченный из ножен короткий вакидзаси. Пересвет, едва успевавший вертеть головой туда-сюда, увидел, как ромей, не обрачиваясь, выцепляет выброшенной над плечом рукой летящий клинок и с размаху загоняет лезвие между половиц. - Заткни его! – это уже распоряжался Ёширо. – Заткни и перехвати ему чем-нибудь руку, покуда он не истек кровью, как свинья! Пусть останется в живых! - Зачем? – обрел дар речи Пересвет. Кириамэ глянул на сердечного друга, как на полнейшего дуцзи, то бишь от рождения слабоумного и расслабленного всеми членами великовозрастного младенца. - Мы твоему отцу и горожанам труп предъявим или живого уличенного убийцу? Да шевелись же! Ловко переметнувшись через кровавые потеки, нихонец бросился на помощь Гардиано. Используя лезвие вакидзаси и собственные пальцы в качестве рычага, рыча и сквернословя, тот выворачивал часть пола, открывая черную щель подпола. Всхлипывающий и скулящий Аврелий, скребя плечом по стене, нетвердыми шагами полз к дверям в сени. Не кулаками же его дубасить, чтоб обеспамятел и смолк, озадачился Пересвет. Рванул с поставца переписчика шнуры с тяжами, мешочками, заполненными речным песком и свинцовыми окатышами. Книга, над которой трудился Аврелий, покачнулась и грузно свалилась на пол, многоцветные пергаментные листы измарались в крови. Царевич крутанул увесистые мешочки, нацелив их точнехонько в висок Аврелию. Коротко охнув, книжник мешком распластался на полу. Теми же плетеными шнурами Пересвет натуго перетянул ему руку в запястье, обмотал обрубленные пальцы подвернувшимися под руку тряпицами – те сразу сделались липкими и скользкими от крови. Припомнив слышанное от дружинных, перевернул эллина на спину и примотал руку к нижним перекладинам тяжелой скамьи, чтоб повисла навроде окорока на крюке. Вроде тогда кровь не может вздыматься по жилам быстрее, а значит, не будет хлестать из обрубков. А где ж сами-то отсеченные персты? Наверное, в суматохе угодили кому под ногу и отлетели к стене, рассудил Пересвет. Сыскать или не до них? Опытный лекарь, говорят, может шелковой нитью пришить отрубленный палец и тот прирастет заново… Общими усилиями Гай и Кириамэ окончательно выломали доски, прикрывающие тайный лаз в подвал, и голова к голове склонились над темным квадратным отверстием. Царевич сунулся ближе, на него пАхнуло изнутри гнилостным испарением нечистот, слежавшейся земли и давно истлевшего съестного припаса. Темная дыра с иззубренными щепастыми краями угрожающе зияла посреди тщательно выскобленных половиц, и Пересвет без всякого удивления прихватил себя на мелком зубовном перестуке. Казалось бы, много чего жуткого успел повидать на своем веку, даже сам как бы едва не помер. Должен бы наловчиться пересиливать страх и отгонять его прочь, ан нет – когтит льдистой лапой по хребту, терзает сжавшееся в ужасе перед неведомым часто колотящееся сердце. Гардиано сгреб фонарь, присел на край и, прежде чем его успели остановить, боком обрушился в удушливую темноту. Оставшиеся наверху Ёширо и Пересвет различили глухой звук удара и приглушенный болезненный вскрик. Тусклый качающийся ореол выхватил запрокинутое вверх бледное пятно лица. - Тут подвал, - голос ромея звучал глуховато и не совсем разборчиво. – Большой вроде бы. - Я прыгаю, - не выдержал Пересвет, тоже пристраиваясь на занозистом краю и с замиранием души готовясь к краткому полету в вонючий мрак. – Высоко там, Гай? Ничего внизу не валяется, ноги я не переломаю? - Стой, - удержал его Кириамэ. – Вряд ли этот… Аврелий каждый раз так рисковал, сигая вниз. У него наверняка припрятана лестница, надо ее разыскать. Гардиано, замри. Он пытался дернуть за шнур, значит, внизу наверняка устроена ловушка. Один неосторожный шаг, и весь дом рухнет тебе на голову. Ты меня понял? Не шелохнись, жди! - Да жду я, - уже бодрее откликнулся снизу ромей. – Только поторопитесь. Какое-то оно тут все… хлипкое. Малая лестница сыскалась в почивальне, задвинутая за массивный сундук. Лестница была хитро устроена и могла складываться втрое, но, когда Пересвет разложил ее и спустил вниз, она твердо уперлась ножками в земляной пол. Кириамэ зажег масляную лампу и держал ее, пока царевич споро одолевал перекладину за перекладиной. Наконец он добрался донизу, встав рядом с Гардиано. Тот поднял лампу повыше, стараясь высмотреть что-то за пределами светового круга. Прыгающие пятна выхватывали массивное кирпичное опечье, затянутое паутиной, перекрестья склоненных крепей межу земляным полом и балками потолка, заплесневелые доски, ворох темного тряпья на полу, вроде как старое драное одеяло или облысевший тулуп. Что-то зловеще похрустывало и покряхтывало, оседая, ломаясь, из последних сил держась на честном слове. Пересвету не хотелось думать, что эллин успел-таки запустить свою западню – явно настороженную для того, чтобы в случае необходимости обрушить подвал… и то, что в нем скрывалось. - Ёширо, передай-ка лампу и оставайся наверху, - решительно потребовал царевич. - Точно, - поддержал Гардиано. – Если что стрясется, хоть один из нас уцелеет и сбегает за помощью. Пересвет, не отходи от лестницы. Я все-таки сунусь дальше. Кажется, я слышал какое-то царапанье и звяканье, - с фонарем в одной руке и одолженным вакидзаси в другой ромей сделал осторожный шаг в вонючую темноту. Скрылся из виду, огибая осыпающийся кирпичный столб и упирающиеся в него доски-подпорки, и Пересвет прикусил себе язык, чтобы не заблажить в голос. - Что, что там? – тревожно свесился в пролом Кириамэ. Он раздобыл и запалил еще одну лампу, спустив ее на веревке к царевичу. Масло в лампе оказалось скверным, оно больше чадило и брызгало горячими каплями, чем освещало. - Покамест ничего… - Нашел! - гулко и раскатисто долетело из темноты, и тут же Гардиано обреченно и отчаянно добавил: - Твою-то мать. Твою мать, чтоб тебе сдохнуть в муках… - его голос изменился, став спокойным и уверенным: - Тихо. Тихо, не пугайтесь. Все хорошо. Мы здесь. Все будет хорошо. - Гай, что там? – Пересвет все-таки не выдержал, отступив от лестницы и льющегося сверху неяркого света в сырую, устрашающую леденящесть подвала. – Гай! Ну хоть словечко молви, ты живой? Кто там? Кого ты сыскал? - Не ори, - прикрикнул сверху Ёширо. – И не скачи туда-сюда. Пол прогибается. - Я не ору, но пусть эта сволочь отзовется! Гардиано! Издалека, словно бы с другого конца города – хотя до скрытого колеблющимися тенями и обломками ромея было не больше пяти шагов – донеслось звяканье железа о железо и пронзительный, режущий уши скрежет. Драный тулуп, валявшийся под ногами у Пересвета, на который царевич допрежь не обращал внимания, шевельнулся. Пересвет оторопело сообразил, что смотрит в вынырнувшее из-под вонючего, осклизлого меха лицо. Осунувшееся, замурзанное лицо девушки, с перекошенным и заплывшим от удара левым глазом. Испуганным зверьком пленница таращилась на него, и Пересвет, раздираемый беспокойством, ужасом и жалостью, торопливо шагнул к ней, вполголоса причитая, как заклинание или бессмысленное утешение: - Не бойся. Сейчас мы тебя вытащим. Кто ты, милая? Ты Алёна, да? Алёнушка? Ты только не бойся, я сейчас… Девица оскалилась, показав мелькнувшие в свете ламп надколотые зубки. На четвереньках, как нападающая крыса, метнулась вперед и вцепилась Пересвету в ногу. Прокусить выделанную козловую кожу сапожка не сумела, но всей тяжестью повисла на царевиче, кусаясь и лупя его маленькими, острыми кулачками. От неожиданности царевич заорал и пошатнулся, врезавшись в одну из хлипких опорных балок. Та с гнилым хрустом переломилась. Сверху частым ливнем осыпалась труха. Что-то утробно заскрипело, разваливаясь. - Выбирайтесь, - тихо, напряженно велел Кириамэ. Он стоял над черной дырой, прислушиваясь, пытаясь предугадать, сколько осталось до того, как станет слишком поздно. – Скорее. - Я не могу! – отбиваясь от обезумевшей девицы, Пересвет как мог, пытался устоять на одном месте, но тщетно – спиной и плечом он своротил еще несколько крепей, удерживавших потолок подвала от немедленного обрушения. – Да уймись ты! – выронив лампу, он наконец изловил спятившую, яростно впившуюся ему в ногу под коленом боярышню за грязную, кое-как сплетенную косу. Вздернул на ноги и, мысленно прокляв Аврелия до скончания времен, ударил девицу в висок. Та всхрапнула и наконец-то обмякла, мешком с костями повиснув на руках. Пересвет вскинул ее на плечо и подтащил к лестнице. Сунул неповоротливое, вялое тело в подставленные руки Ёширо, ловко втянувшего спасенную девицу наверх. Заполошно оглянулся. Увидел в отблесках раскачивающегося туда-сюда фонаря грязную, облупившуюся стену и сгорбившегося Гардиано. Пошатываясь, ромей волок кого-то прочь из устрашающей, вонючей темноты. Не одного, двух человек. - Сюда! – обрадованно заорал Пересвет. – Я здесь! Давай-давай, шевелись, выбираться пора!.. Дом и подвал словно бы утробно вздохнули, окончательно смиряясь с неизбежностью. Пересвет захлебнулся рвавшимся наружу криком, шарахнулся вбок, невольно пригибаясь и закрывая руками голову. Что-то тяжело ударило его по спине и плечам, швырнуло на колени. Вокруг с треском и нарастающим скрежетом рушился мир. Ломались доски, с грохотом осыпались кирпичи. Неожиданно ярко представилось, как потом станут разбирать обрушившуюся внутрь себя пристройку и откопают их – или то, что от них останется. Как глупо. Выжить в стольких переделках – и сдохнуть в грязном, пропитанном запахами страха и крови грязном подвале, от прилетевшего в затылок кирпича. И ведь, уезжая из царского терема, они никого не упредили о намерении наведаться в «Златое слово». Никому в голову не придет выискивать царевича и его приятелей в пристройке на задворках книжной лавки. Прежде чем лампы окончательно погасли, оставив подвал в темноте, Пересвет увидел, как рухнувшая балка сбила с ног Гардиано и тех, кого он пытался спасти. Потом стало тихо. Так удивительно тихо, только раскатисто и гулко бухала кровь в ушах. Не утративший сознания царевич распластался на сыром полу, ожидая, не свалится ли еще что-нибудь. Согласно замыслу, часть жилища эллинского книжника должна была провалиться в подвал, но что-то в работе ловушки застопорилось на полдороге и зависло в шатком равновесии. Пересвет на пробу дернул руками-ногами. Приподнялся на четвереньках. Тряхнул головой, из волос посыпался мусор, со спины свалились какие-то трухлявые доски. Откашлялся, кулаком протер запорошенные глаза. Нерешительно, недоверчиво выпрямился в полный рост. Разрушил пыльную темноту робким окликом: - Ёжик? Гай? - Цел? – с нескрываемым облегчением откликнулись сверху. Что-то зашуршало, завозилось, Пересвет разглядел рывками спускающийся вниз огонек. Ага, лестница устояла, и то славно. Теперь они точно смогут выбраться из проклятого дома. - Ёжик, ты-то зачем сюда полез… - Со мной все в порядке, - с фонарем в руке нихонский принц деловито вынырнул из пыльного облака. От его близкого присутствия Пересвету стало легче и спокойнее. – Повалялся на грязном полу, и все. Девушка и наш трофей целы, оба без сознания. Оно и к лучшему, мешаться не будут. Где Гардиано? - Где-то там, - обреченно махнул в сторону неопрятной груды переломанных балок и торчащих во все стороны расщепленных досок Пересвет. – Он упал, прежде… прежде чем все обрушилось. - Ийе [нет], - царевич не расслышал, но скорее угадал по быстрому движению губ скорбное, протестующее отрицание, выдохнутое Кириамэ. Ринувшись к завалу, Ёширо ухватился за первую подвернувшуюся доску, с яростью отшвырнул в сторону, вцепился в следующую… Выругав себя за неуместную медлительность, Пересвет бросился помогать. Они раскидали добрую часть завала, когда царевич уловил под ним некое робкое шевеление. Жестом велев Ёширо остановиться, Пересвет грохнулся на корточки, распихивая в стороны крошащиеся от старости и трухлявости доски, заглядывая внутрь беспорядочной руды и зовя ромея по имени. Ему отозвался тихий, сиплый голосок. Принадлежащий мальчику-подростку, но не Гардиано. - Дяденька, а дяденька… Мы туточки лежим, а он не шевелится, его балкой треснуло… - Сейчас, сейчас, сейчас… - забормотал Пересвет. Рывком отвалил в сторону тяжеленный кусок крошащейся балки, протянул руку – и в нее тотчас вцепились дрожащие холодные пальцы. Теперь царевич без труда разбрался, что произошло. Упав, Гардиано прикрыл собой спасенных, а рухнувшие сверху балки и доски причудливо столкнулись над ними углом, встав подобием конька на крыше. – Держись, потерпи самую малость… Поднатужившись, он выволок из схлопнувшейся ловушки трясущегося, стучащего зубами мальчишку. Вместо того, чтобы отползти в сторону, пацан тут же сунулся обратно, скуля и неразборчиво причитая. - Не мешайся, - Пересвет отодвинул его за спину. – Вас тут двое сидело или больше? - С дурной девчонкой – трое. Сперва было пятеро, но Орешка и Любаню этот злыдень уходил до смерти… - пробормотал юнец. Кириамэ в кои веки длинно и шипяще выругался на нихонском. Ему удалось нашарить руку второго мальчика, и с помощью царевича извлечь его наружу. Спасенный пленник не шевелился и не подавал признаков жизни, но дышал, громко и часто. - Оська, он хлюпик, - шумно шмыгая носом, проговорил парнишка. – Чуть что – брык, и валяется кверху брюхом. Но ничего, он быстро оклемывается. А дяденька, что пришел за нами… он там? Он умер? Он не должен умереть! – в голосе мальца надрывно зазвенели готовые прорваться неудержимым весенним паводком слезы. Он так долго держался, цепляясь за мысль о спасении – и по каплям теряя надежду в удушливой тьме земляного мешка, откуда не было выхода. - Конечно, он жив, - попытался успокоить юнца Пересвет. – Мы сейчас вытащим его, вот увидишь. Присмотри пока за своим товарищем, ладно? Сделаешь? Сможешь? - Угу, - вяло кивнул пацан. Волосы у него были светлые и грязные, всклокоченные как воронье гнездо. - Нашел, - тихо, напряженно произнес Ёширо. Принц стоял на коленях, напрочь позабыв о сохранности своих драгоценных шелковых нарядов, по самое плечо унырнув под опасно пошатывающееся скрещение обломков. Обхватив Гардиано за кисть, изо всех сил потянул ромея к себе, но тот ни на пядь не сдвинулся с места. Кириамэ поднажал, скрипя зубами, но добился только того, что Гай заворочался под грудой рухнувшего на него хлама и хрипло, отрывисто вскрикнул. - Так ты точно его угробишь, - примерившись, Пересвет налег плечом на кажущуюся не совсем прогнившей крепь. Куча досок, кирпичей и мусора вздрогнула, с треском и шорохом съезжая в сторону. – Как крикну, тяни. Гай, коли можешь – ползи вперед. Ну, взяли! Невесть каким чудом ромей умудрился приподняться на локтях и, отчаянно извиваясь, задергался, пытаясь выбраться из ловушки. Кириамэ отчаянно тянул, Пересвет всем телом навалился на зловеще похрустывающую жердь, высвобождая Гардиано от навалившейся сверху тяжести. Пронзительно треснула разорванная ткань. Царевич ощутил, как хрустит и изгибается его собственный хребет, как неслаженно, но дружно заходятся в истошном вопле до отказа натянутые мышцы. Над головой скрипело, крепи шатались, с потолка беспрестанно сыпалось мелкое крошево, попадая в глаза и кислой горечью забиваясь в рот. - Н-не надо… - скрипуче, надсадно выдохнул Гай. – Амикес, не надо… дети живы, все исполнено, не надо больше ничего… Ноги отнялись, пусть так и будет, уходите же!.. - Урусай, кусотарэ! [Заткнись, идиот!] – зло прорычал в ответ Кириамэ. Пересвет мог по пальцам счесть, когда утонченный нихонский принц прибегал к столь крепким выражениям, более подобающим в дугу пьяному низкорожденному. – Не смей мне указывать, что делать! Сдохнуть он героически вздумал, полюбуйтесь на него! – Ёширо рванул с такой неожиданной для его сложения силой и яростью, что наполовину вытащил ромея из-под завала. Гай задушенно хрипел, дергаясь вытащенной на берег рыбой. Пересвет сгреб его под мышки, смирившись с тем, что завтра точно не встанет, и волоком потащил к спасительной лестнице – казавшейся сейчас такой недосягаемой, хрупкой и ненадежной. Гардиано попытался встать и коротко, пронзительно заорал, не в силах удержаться на подкашивающихся, выворачивающихся ногах. Потолок не смог выбрать наилучшего мгновения, чтобы просесть еще на пару пядей, угрожающе нависнув над самыми головами. Пацан заверещал, решив, что сейчас их погребет заживо. Кириамэ ухватил его за шкирку, толкая впереди себя к лестнице. Второго мальчишку, так и не опомнившегося, принц бесцеремонно зашвырнул через плечо на манер охромевшего ягненка. Оступаясь и срываясь с узких перекладин, они выбрались из жуткого подвала наверх. В горницу, пол в которой теперь перекосился, точно палуба сильно накренившегося на борт корабля, а из нее – в темный, безлюдный, окутанный влажным туманом двор. Вцепившийся в Пересвета мертвой хваткой Гай не мог стоять, шатаясь и заваливаясь на подламывающихся ногах то назад, то вперед. Царевич сгрузил его под стеной дома, рядом со спасенными мальчишками. Переглянулся с Ёширо – хочешь не хочешь, а нужно вернуться за оставшейся в доме обезумевшей Алёной… и за убийцей. - Я сейчас, - Пересвет на бычий манер склонил голову вперед и ринулся в двери, едва не сорвав плечом створку с петель. Нихонский принц остался в обществе раненых и беспамятных, запоздало и мимолетно удручившись тому, что разлучен со своей мечной парой-дайсё. Одолженный ромею вакидзаси сгинул в подвале. Катану он отвязал, прежде чем спуститься в погреб, и оставил на столе в горнице. Может, царевич заметит блеск лакированных ножен и захватит ее с собой… Странно, они вроде так нашумели, но не привлекли ничьего внимания. Хотя… на дворе ночь, грохот ломающихся над головой балок и перекрытий казался громким только им, а случайные прохожие могли ничего и не услыхать. Пристройка, где жил книжник Аврелий, стоит целехонька. С виду и не заподозрить, сколь жуткие дела творились внутри. Мы поймали Зимнего Душегубца, испробовал мысль на вкус Кириамэ. Пусть в бОльшей степени благодаря случайностям и совпадениям, чем собственному уму, но мудрейшие наставляют нас в знании того, что мир, обрушивая на нас неразрешимые загадки, всегда щедро дарует и подсказки. Зоркость и наблюдательность позволяют связывать указания небес воедино, проницая скрытый узор и отыскивая кончик хитро упрятанной нити. Мы прошли кривой, запутанной тропкой, начавшейся в далекой Италике и завершившейся – здесь. Больше не будет похищений и смертей, больше ничье тело не отыщут в полуобвалившемся лесном овраге с колотой раной в сердце… Во двор вывалился взъерошенный Пересвет в охапку с вяло подергивавшейся и заунывно скулившей девицей. - Очнулась и снова полезла кусаться, - разъяснил царевич. – Я побоялся ее ударить. Она и так стала плоха на голову, вдруг совсем обезумеет? Искал, чем бы ее связать, вот и промешкал. Лови, - он бросил нихонцу ножны с драгоценным клинком мастера Масамунэ. – Сейчас второго доставлю. Будем думать, как добраться до дому со всей оравой на руках. - Кликнем на помощь городскую стражу, - устало отмахнулся Ёширо. Принцу очень хотелось присесть куда-нибудь, закрыть глаза и поразмыслить о возвышенном. Вместо этого он терпеливо проверил подопечных. Девушка беспомощно дергала связанными руками и оскалилась, когда он приблизился. Из ее скошенного набок рта пузырчато вытекала белесая пена, как у заболевшей песьим бешенством. Казавшийся даже в сумраке мертвенно бледным Гардиано обессиленно привалился к бревенчатой стене, обеими руками прижимая к себе мальчишек. Второй паренек очнулся и беззвучно всхлипывал, белобрысый шепотом убеждал его в том, что все обошлось и скоро они будут дома. Правая нога ромея причудливо вывернулась носком и коленом вовнутрь и казалась лежащей отдельно от тела. Нет, мысленно возразил сам себе Ёширо. Мы схватили похитителя детей и вероятного убийцу Сесарио Борхи. Сие еще не означает, что книжник – тот, кто затягивает Аркан на шее древних чудовищ. Кириамэ вздрогнул и резко обернулся. Показалось, кто-то, стоящий за низким забором на окутанной весенним туманом улице, пристально смотрит ему в спину. Привычным мимолетным движением Ёширо огладил рукоять вернувшейся на законное место катаны, глубоко вдохнул, сосредоточился. Он один посреди пустынного двора, ждет возвращения Пересвета. Если в тумане и в самом деле таится и выжидает момент для нападения, пусть атакует. Он сильно пожалеет об этом. Томительное, настороженное чувство близкой опасности медленно истаяло, как струйка благовоний под налетевшим ветерком. Из двери спиной вперед появился царевич, как мешок с отрубями, волоча за собой беспамятного Аврелия. - Он живой, - успокоил Пересвет вскинувшегося Ёширо и кровожадно добавил: – И вскорости нам все-все расскажет. Ёжик, что это с тобой? Чего меч вытащил? Нихонский принц медленно перевел взгляд на свою правую руку. Он и вправду извлек катану из ножен – но, хоть убей, не мог вспомнить, когда и зачем это сделал. Гардиано, откинув голову назад и прижавшись затылком к стене, низко, тягуче застенал. Видимо, запас его сил вконец исчерпался, и нестерпимая резь в вывихнутой не то сломанной ноге взяла верх.