Привет из прошлого

Способность здраво соображать вернулась к Нику только через пару часов, которые помнились очень отрывочно. Сначала был диван, куда его то ли уронили, то ли кинули, и торопливое с неконтролируемыми словесными и прочими грубостями расстегивание одежды, чтобы добраться до тех частей тела, которые только и имели значение в тот момент. Потом, после первого оргазма — быстрого и не удовлетворившего по-настоящему, — они полностью разделись и отправились в душ, откуда вывалились почти в том же состоянии, с которого все начиналось, однако все-таки добрались до спальни. Ее интерьер Ник, правда, оценил только сейчас, с теплой насмешкой отметив ту же безобидно-тщеславную гигантоманию, что была свойственная капитану и в других вещах: огромное окно во всю стену, огромная кровать, на которой можно было бы удобно спать и вчетвером, и снобистский минимализм в остальном. Раньше же, когда они, сцепившись, ввалились сюда, едва не рухнув на пол у порога, Нику, конечно, было не до декораторских и психологических наблюдений. Его вообще интересовало только одно — собственное удовлетворение. Зелье у чертова Колдуна, надо признать, получилось отменное. Теперь, имея возможность думать предназначенной для этого головой, Ник, конечно, понял, что произошло: в конверте, который он так опрометчиво открыл, было зелье, вызывающее желание. Два часа страсти, пять или шесть оргазмов, полное помрачение, в котором единственное, что занимало подобия мыслей, это удовлетворение — такое не случается на ровном месте, даже если ты влюблен, увлечен или помешан. Так действуют пары зелья: добираясь до тщательно скрытого и стирая все остальное. На этом фоне снова накатило восхищение капитаном. Ник помнил, как стонал, просил и хотел всего и сразу, быстрее, а капитан умудрялся осаживать его, обещая это самое всё, обязательно, но не прямо сейчас, потом. И Ник искренне хотел узнать, какой йогой или магией можно достичь такого самоконтроля, и совершенно не хотел представлять, что было бы, отключись голова и у капитана. К счастью, все обошлось. Может быть, сыграла роль постоянная необходимость держать себя в руках — в конце концов, Ник за годы совместной работы ни разу не видел, чтобы капитан схлынул не по своей воле, —, а может, сама природа Колдуна слишком отличалась от гриммовской, но даже сейчас, когда сам Ник, несколько минут назад еще дремавший, амебой лежал на постели, не желая даже думать о движении, вполне бодрый на вид капитан уже стоял у окна, прижимая к уху телефон, и шипел в него, стараясь делать это как можно тише. — Я даже не знаю, что тебе сказать… Ах, умные люди молчат в таких ситуациях?.. Что? .. Благодарить? Тебя?! Нику не было слышно ответов Холмса, — а капитан, очевидно, разговаривал с ним, — но этого и не требовалось, все было понятно и по репликам одной стороны. — Конечно, я знаю, что это зелье усиливает имеющееся, а не создает отсутствовавшее! Но знаешь, Майк, желание — это одно, а действие — совершенно другое! … Что?! … Я слишком осторожен?! … Мне нужно было сделать выбор?! … Ах, ты помог?! — капитан аж задохнулся от возмущения, что особенно забавно выглядело с учетом его попыток говорить тихо. — А если бы… Что?! … Ах, получил бы в морду, разозлился, обиделся и остыл?! Знаешь, что?! … Холмс что-то говорил в трубке, капитан возмущенно возражал, а Ник, внезапно решив наплевать на все последствия принятых решений и произошедших событий, оставив их для завтрашних размышлений, и вовсе не из-за зелья, действия которого уже почти не чувствовал, делал то, чего больше всего хотел в данный момент: любовался высоким мощным силуэтом капитана, красиво темневшим в лучах заходящего солнца на фоне огромного окна. В голове крутились картинки античных статуй с их рельефной мускулатурой и гладкой мраморной кожей, а на них накладывались обрывки недавних впечатлений: широкая грудь с капельками пота, лицо с закрытыми глазами, искаженное гримасой хищного наслаждения, красивый налитой член, сжатый в ладони. А потом, когда взгляд скользнул ниже, к идеальным округлым ягодицам с уже засиневшими на них следами его, никовой, несдержанности, картинки изменились, и перед глазами замелькали выгнутая спина с напряженными мышцами, опущенная на согнутый локоть голова и ладонь другой руки, комкающая простынь в спазме наслаждения, а собственная ладонь — нажимающая между лопаток, наклоняя еще ниже. Ник мгновенно бы возбудился — если бы еще мог. Но тело с трудом двигалось самыми необходимыми мышцами, что уж говорить про остальные, а потому он попробовал выбросить бесполезные сейчас —, а может, и вообще — желания из головы и все-таки попытался вникнуть в разговор. — Получил, — прошипел капитан в телефон и ядовито добавил. – Да, надеюсь! Но тебя я благодарить не буду! Потом некоторое время молча слушал, а после продолжил совсем другим тоном: — Не отвечай сразу. Я сообщу ему завтра, пусть пока попсихует — и вот тогда можно будет поговорить. … Да. … Естественно. … Хорошо. Напиши, когда будешь на месте. И будь осторожен. Холмс что-то ответил, и капитан снова перешел на шипение: — Спасибо, я всегда! А он Гримм, переживет! — и нажал на кнопку, завершая разговор. Кажется, время валяться в постели закончилось, и Ник заставил себя подняться и сесть. — Изящная месть, — громко на фоне недавнего шепота произнес он. — Думаешь? Одной из способностей, которые неизменно восхищали Ника в его капитане, было это вот умение не теряться ни в какой ситуации. Как, например, сейчас, когда все сомнения, еще минуту назад звучавшие в его голосе, мгновенно ушли, оставив только уверенность человека, который полностью контролирует происходящее, заставлявшую верить, что это так, даже если нет. — А ты не согласен? — Ник ухмыльнулся — и своей мысли, и этому новому «ты». — «Он слишком осторожен», «давно должен был занять какую-то позицию, но избегал и увиливал»! Красиво же вышло! Наконец и капитан усмехнулся: — Красиво. Что Майк всегда умел, так это эффектно мстить. — Расскажи, — попросил Ник. — О нем. О том, что произошло. А я расскажу тебе, что знаю — тебе будет интересно. — Хорошо, — кивнул капитан. — Только оденься, и перейдем куда-нибудь. Натягивать на себя уличные тряпки, кажется, еще и с пятнами засохшего семени не хотелось, и Ник слегка встревожился, однако унизительного многоразового заворачивания в капитанскую рубашку или, не дай бог, облачения в женский «дежурный» халат удалось избежать: среди вещей капитана нашлись тонкие брюки и футболка, оставшиеся с того времени, когда приехавший Себастьян вынужден был жить у него, и еще тогда тщательно выстиранные и сохраненные. В итоге они устроились в плетеных креслах на балконе. Капитан сварил кофе, сделал бутерброды, оказавшиеся очень кстати, и принес все это на плетеный столик. Еда на фоне разыгравшегося голода казалась особенно вкусной, кофе был замечательный, в теле все еще бродили отголоски удовольствия, которые не портили даже тянущие мышцы и саднящие уголки губ, а теплый ветерок приятно развевал волосы — и Ник некоторое время просто сидел, прикрыв глаза и наслаждаясь. Потом, правда, любопытство пересилило. — Ты обещал рассказать. Откуда ты знаешь Холмса? Капитан усмехнулся: — Давняя история. В юности, когда мама еще не выбрала для меня Портленд окончательно, я несколько лет провел в Лондоне, и мы с Майком вместе учились в очень специфической частной школе «для своих». Тогда маме казалось, что она еще может сохранить свои и мои отношения с отцом, и она нашла способ быть рядом, но в относительной безопасности: попросила покровительства у другого Дома. Счастья это, конечно, ни мне, ни ей не прибавило, да и закончилось достаточно быстро и неизбежно, когда нас выгодно продали —, но кое-что мы оба поняли. А Майк — он был почти такой же, как и я, но только в еще более сложной ситуации: моя королевская половина крови от отца, а его — от матери. Та сумасбродно родила Майка от случайного любовника-везена, и отказалась отдать, взявшись воспитывать сама — пока не поняла, что совершила ошибку. Но тогда было уже поздно в ней признаваться, и она совершила следующую — родила второго законного сына от законного мужа. Отчасти мне ее даже жаль: старший сын — идеальный наследник, который не может им быть, а младший, который должен наследовать, не способен на это и не желает даже пытаться. Братец у Майка тот еще, поверь. Вспомнив Холмса, Ник подумал, что даже если речь идет о половинном родстве, это неудивительно, — но промолчал. — Когда мы учились вместе, Шерлок уже родился, и положение Майка стало таким же шатким, как и мое. Ты можешь себе представить, что такое закрытая группа детишек, воспитанных в традициях верности крови, семье и прочим важным вещам, да еще и всегда ощущавших себя частью чего-то большего — дома, фамилии, клана. А мы с Майком в это «большее» не вписывались —, но пытались пролезть нагло и без всякого на то права, как все они считали. Умножь это на святую уверенность, что сообщать взрослым о собственных проблемах — худшее преступление, и ты получишь нашу с Майком тогдашнюю жизнь. Сперва мы с ним сошлись как изгои, пытавшиеся выжить, а потом и в принципе оценили друг друга. По большому счету он, пусть и не сознавая этого, спас мне и маме жизнь: Майк тогда часто бывал у нас дома, и однажды обмолвился о странном человеке, который приходил к его родителям —, а мама узнала в нем ферратовского убийцу, и мы успели вовремя уехать. — Первый друг, которому точно можно доверить защищать спину? — спросил Ник, и капитан согласно усмехнулся. — Что-то вроде того. — Поэтому «Майк»? Он не показался мне человеком, который позволяет сокращать свое имя. Капитан с каким-то приятным удивлением улыбнулся, а потом и рассмеялся до такой степени искренне, что Ник невольно залюбовался. — А каким показался? Чопорным занудным снобом? В общем-то, он такой и есть большую часть времени. Но не всегда. А называть я его так начал с самого первого дня из чистой вредности — он этого терпеть не мог. А потом неожиданно добавил: — Я был рад его видеть. Очень. — Тогда почему Лестрейд говорил так, словно в обмен на его спасение ты потребуешь их жизни? И, отвечая на красноречиво удивленный взгляд, Ник рассказал о своем не самом благовидном поступке у дверей больничной палаты. Впрочем, все его нравственные терзания — надо признать, не самые мучительные и продолжительные — оказались предсказуемо напрасны: капитан ни словечком не упомянул моральную сторону. Он только довольно и, кажется, облегченно усмехнулся, услышав, как легко Холмс принял свои обязательства, и поморщился, слушая изрядно сокращенную версию выяснения отношений. — Так почему долг тебе в интерпретации Лестрейда выглядел как конец всего? Капитан устало вздохнул: — Ник, поверь мне: я не хочу смерти Майка ни в каком виде. И я не врал, когда говорил, что он мой друг. Но есть важные вещи, которые должны быть сделаны, а Майк колеблется. Он очень осторожный. Слишком осторожный. Он должен был давно занять какую-то позицию, но до сих пор тянул и увиливал. Теперь ему не удастся. Ник вопросительно приподнял бровь, и, поколебавшись, капитан все-таки продолжил: — Я потребую у него помощи в одной из уже подготовленных операций Сопротивления — и он поможет. А потом у него будет выбор: или открыть свое участие и сдать нас всех, расписываясь в верности королевским семьям, или хранить тайну и помогать нам дальше, что не оставит ему шанса вернуться обратно. Если он выберет первое, никто всерьез не пострадает, я позабочусь, и он будет знать, но это обозначит позицию. А Лестрейд… Он Ищейка, его воспитывали Феррат, в том числе и для того, чтобы бороться с Сопротивлением. Хорошо воспитывали, Феррат это умеют. Через такое сложно переступить. — Как они оказались вместе? Ник понимал, что просто хватается за благовидный повод задать вопрос, интересовавший его едва ли не с того момента, как стала понятна природа отношений их иностранных гостей — из чистого любопытства с небольшой примесью, которую он не очень хотел сейчас осознавать. Капитан только пожал плечами. — Не знаю. Меня тогда не было рядом, я узнал обо всем, когда история завершилась… Представь, что твой напарник бабник Гриффин женился на сорокалетней глухой ВИЧ-положительной проститутке-наркоманке, ради которой сцепился с ее сутенером и стоящей за ним организацией, рисковал жизнью, а в добавок еще продал дом, чтобы выплатить ее долги. Ах да, и стал ее донором костного мозга. Представил? Вот так же я ощущал себя, когда узнал о Майке и его «второй половине». — Лестрейд… — Дело не в нем самом, — капитан устало потер лоб. — Как бы тебе объяснить? .. Ищейки в мире везенов — это как… уборщики, повара и посудомойщики в забегаловках, проститутки, официанты, наркодилеры, дворники и прочие для людей. Обслуга. Элементы обстановки, которые нужны, чтобы система работала, но которых не замечаешь и которые не стоят внимания. Или как рабочие собаки: охранники, телохранители, охотничьи или ездовые. Какой-нибудь ротвейлер очень полезен или опасен, если хорошо натаскан —, но не будешь же воспринимать его как равного. Ты ведь не знаешь: они не работают на Феррат, они Феррат принадлежат. Как только на ладони Ищейки выбивают знак, она переходит в распоряжение Феррат — полное. Это не совсем рабство, но где-то очень близко к нему. Так сложилось и так есть. И Майк — он не убедил Лестрейда уйти из Феррат, он его выкупил. Купил — если совсем уж правильно. Оммаж — только красивое название, на самом же деле это сделка купли-продажи. За достаточно, кстати, большую цену. К счастью, у Майка хватило ума и возможностей подстраховаться и было что предложить, когда вопрос встал ребром —, но это не отменяет того, что он многое потерял. Не будь той сделки — и сейчас он уже мог бы быть полновластным серым кардиналом в Доме Ланкастеров. Вот именно за это Ник ненавидел политику: за грязь, за любые средства, которые всегда были допустимы, за власть, как главную цель, и восхищение, пусть иногда и скрытое, перед этой властью. И в такие моменты с трудом мог понять капитана, которого непреодолимо тянуло во все это, что бы он ни говорил на словах. — Почему Холмс носит перчатки? Чтобы скрыть шрамы? — спросил Ник, чтобы отвлечься от мелькнувших сомнений. Получится ли у них быть вместе? Сможет ли он принять те игры и те цели, которые составляют жизнь капитана? Нужно ли ему это, стоит ли пробовать? Сейчас они заодно, но если придет момент, когда Шона Ренарда нужно будет остановить — сможет ли Ник сделать это не только с человеком, который прикрывал ему спину, но и с любовником? — Да. Как и Лестрейд, ты же заметил. Часть ритуала передачи прав: татуировку выжигают, а обряд соединяет объект и нового хозяина так, что в это время происходящее с одним ощущает и другой. Майк наверняка накачался зельями, он всегда плохо переносил боль, но совсем затуманивать сознание было нельзя, так что вряд ли он наслаждался. Ну, и заодно получил этот шрам. — А Лестрейд? В ответ капитан только пожал плечами: — Он должен был пройти весь ритуал полностью и до конца. Он Ищейка, он был объектом, — и Ника неприятно кольнуло этим пренебрежением. Идеальный королевский наследник, великолепный интеллектуал, мастер интриг «Майк» и недочеловек-Ищейка Лестрейд, странная пара, в которой один снисходит по причинам, которые невозможно понять — мысли капитана прочитывались легко. Шон Ренард королевской крови Дома Кроненбергов всегда, что бы ни говорил вслух, считал себя выше большинства тех, с кем имел дело. Это не переходило в презрение и откровенный снобизм —, но всегда чувствовалось. В конце концов, король может быть искренне благодарен своим слугам, но от этого пропасть между ними не сходится и не превращается в единую поверхность, на которой стоят равные. И кем для такого может быть Ник? Верным слугой, который способен не только убивать за него? Орудием, услуги которого нуждаются в чуть отличающейся оплате? Любовником, влечение к которому принимают, как допустимую блажь? В себя Ник пришел от прикосновения, и с удивлением увидел, что капитан стоит на коленях на дощатом полу между его бедер. — Не сравнивай, — настойчиво попросил он, очень внимательно глядя на Ника. — Я понимаю, о чем ты думаешь. Не нужно. Если бы все это не было для меня предельно серьезным — ты никогда не оказался бы здесь и не знал бы того, что знаешь. Поверь. Даже так, как они — можно. А мы — равные. В таком положении лицо капитана — Шона — было совсем близко, и Ник увидел, как медленно, постепенно, а не обычными рывками, оно изменилось: исчез кусок щеки, обнажая челюсть, заплыл бугрящейся плотью глаз, на лбу выступил неровный шрам – и, схлынув полностью, Колдун перед ним замер. — У тебя всегда есть выбор. Всегда. Решать только тебе, — произнес он. Ник не почувствовал внезапного облегчения. Его не озарило решением, все не стало вдруг простым и понятным, как бывает в книгах или фильмах, ничего даже не прояснилось: он все еще не знал, смогут ли они быть вместе, является ли доверие к нему полным и сколько оно продлится, не знал даже, действительно ли хочет быть в центре всего того урагана, который всегда бушует вокруг капитана. Но одно Ник все-таки понял: он хочет попробовать. И, не отводя взгляда и не закрывая глаз, он подался вперед, накрывая губами изуродованную часть рта Шона.