Два билета в личный Ад.

Две недели и тишина, очередная зацепка и ничего. Асами злился и злился не только из-за отсутствия мальчишки. Он внезапно понял, что этот сероглазый вихрь захватил непозволительно много места в его жизни и теперь, сбежав, оставил вместо себя пустоту. Это не могло радовать, только не его. Это угнетало и раздражало. Асами не привык к такому разнообразию эмоционального спектра и снова сживался с безмолвием. Пытался, по крайней мере. Если раньше он ценил тишину и покой царящие в его квартире, то теперь они, как минимум, стали непривычными. Его дом стал пустым. Он стал абсолютно безжизненным и, самое главное, теперь его дом не был особенным. Не был тем местом, в которое он хотел возвращаться. Душ и сигарета с газетой, вещающей о благоприятных биржевых котировках, сулящих хорошую прибыль, не добавляли его препаршивому настроению ни одного пункта. Более того — заставили отбросить газету на стол с такой силой, что бумага, скользнув по гладкой, стеклянной поверхности, упала на ковёр. Бокал виски перекочевал со стола в руку, изрядно подтаявшие кубики льда портили весь вкус, но якудза, не поморщившись, выпил всё до капли. Желание запустить опустевший сосуд в стену боролось с его природной сдержанностью, победа осталась за последним, и бокал в целости вернулся на место, лишь с силой стукнувшись о поверхность стола. Вероятно, стоило отправиться спать и оставить едва начатую бутылку семилетнего виски в покое, но Асами рассудил по-другому. Налив новую порцию алкоголя, на этот раз не заполнив бокал лишь на один палец, он поднялся с дивана и зачем-то пошёл в спальню Такабы, впервые со дня его побега. Поворот ручки и лёгкий толчок двери отделяли его от шага вглубь спальни, и мужчина, отпив на ходу, сделал его. Медленно огляделся. Зачем он здесь? Что хочет тут найти? Он не мог дать ответ. Комната, не смотря на отсутствие хозяина, была словно живой и находилась в состоянии ожидания… Создавалось впечатление, что мальчишка просто выскочил из комнаты и вот-вот вернётся. Всё, абсолютно все буквально кричало или хотя бы намекало на это… Начиная с раскрытой книги, лежащей на постели, куртки, небрежно брошенной на спинку стула, ухмыляющейся, словно издевающейся, рожицы на стикере с памяткой, приклеенной к компьютеру, и заканчивая рюкзаком, валяющимся у кровати. Асами поставил бокал на прикроватную тумбочку и, присев на корточки перед рюкзаком, заглянул внутрь. Копание в вещах блондина не входило в его привычку, но сейчас он не мог иначе. Он так хотел найти в рюкзаке… Частичку любовника? Наверное… Содержимое рюкзака отражало сущность юноши на все «сто». Лёгкий, но почти продуманный беспорядок, в котором ориентировался только он. Недоеденная шоколадка, несколько конвертов с фотографиями, футболка, папка с какими-то бумагами и почти пустая упаковка сильных обезболивающих — вот и всё. Асами разочарованно вздохнул, тряхнув рюкзаком, в надежде, что оттуда выпадет хоть что-то важное… Важное для Аки, не менее важное для него, но без толку. Мужчина нервно провёл по волосам и, окинув взглядом лежащие на полу вещи, с едва сдерживаемой злостью отпихнул их от себя. На что он, черт возьми, надеялся? Хотел найти карту с крестиком или, может, точные координаты? — Идиот, — выдохнул мужчина устало и вдруг, утробно зарычав, расшвырял вещи по ковру. Документы и фотографии с шорохом, похожим на тихое хлопанье крыльев, разлетелись в разные стороны. Асами с откровенной злостью окинул взглядом пёстрое нечто, раскинувшееся перед ним. Он хотел было уйти, как его взор выхватил из этой почти однородной массы что-то, что, по непонятной даже ему самому причине, привлекло его внимание. Сконцентрироваться на содержимом получилось только со второго раза. Все, что он смог понять — это было заключение врача, из которого было ясно одно. Парень болен, а рекомендация к лечению гласила о том, что без хирургического вмешательства Такаба угаснет через два месяца. Для осмысления произошедшего понадобилось не больше минуты. Все кусочки пазла сложились воедино. Плохое самочувствие, потеря сознания, суженные зрачки… – Не может быть… «Зачем? Ты же и так всё знаешь…» Слова парня, эхом звучавшие в голове якудза, теперь приобретали иной смысл. То, что он принял за признание в приёме наркотиков … — Черт, он… Нет… Неужели он говорил об этом… Господи… скорее всего, он даже не понял, за что я… Акихито… Дурачок, почему ты молчал? Мозг лихорадочно работал, выдавая все новые и новые детали. Детали последней ночи… — Только не… Он хотел бы убедить себя в том, что ничего не произошло, но не получалось. В голове шумело так, словно он выпил весь алкоголь в доме, и тот неожиданно ударил в голову. Ноги внезапно отказались держать, и якудза тряпичной куклой осел на пол. Его мальчик болен, не просто болен — умирает, и он изнасиловал его. Он причинил ему такую боль… Как он мог… Почему не остановился? Раскаяние уже давно поселилось в его груди, но гнев глушил чувство вины. Вина парня была оправданием его поступка, и теперь разваливалась, как карточный домик… В голове звучал каждый стон и вскрик блондина. Каждая слезинка, выкатившаяся из глаз, отдавалась болью в груди. Это сделал он. Теперь его мальчик сбежал. Теперь он один, и одному богу известно, что с ним… А может, он неспроста не может его найти… Может, уже некого искать? Ярость на самого себя, на парня, который ничего не сказал, на весь чёртов свет захлестнула его, ища выхода. Полный боли и гнева крик вырвался из груди. Первыми на пол полетели книги с полок и диски. Под горячую руку попалось практически все: компьютер, вещи, лишь когда на пол свалилась одна из камер Акихито, он, наконец, остановился и невидящим взглядом уставился на разбитый объектив и разлетевшуюся на части аппаратуру. — Где же ты, малыш? Где? Утро того же дня. Дом Андо. — Как ты можешь вставать так рано? Не пойму… — сокрушаюсь, пытаясь разогнать остатки сна. Поразительно, но Риота выглядит на удивление бодрым и выспавшимся, будто не играл в видеоигры до двух ночи. — Годы практики, — усмехается в ответ, вытирая мокрые волосы, и лукаво щурится. – Зато ты выглядишь так, будто тебя достали с одного из кругов ада… — Ага, достали для того, чтобы поместить на следующий, — вздыхаю я и, прислонившись к косяку, с напускным видом мученика прикрываю глаза. Хочу спать, но насколько я успел узнать Андо — он не отстанет. — Глаза открой, а то уснёшь, — звучит над ухом насмешливо. Очень, блин, смешно. — Я бы не отказался, — бормочу, не открывая глаз и оттолкнувшись от косяка, приоткрываю глаза, смотря на хитрую моську Риоты из-под ресниц. — Я хочу спа-а-ать, — почти рычу, ероша волосы и бреду в ванную, надеясь, что холодная вода взбодрит мой не желающий пробуждаться организм. – Я бы тебя и не будил, если бы ты ел после моего ухода, а не пытался помереть от голода, — он будто оправдывается, хотя на него не особо похоже. — Да ем я… – отмахиваюсь я устало, брехло из меня то ещё. — Ага, как же, — доносится уже из кухни. — Умывайся и приходи завтракать. — Нудный ты тип! — Ты-ы да-аже не представляешь, — тянет едва ли не на распев Андо, выглядывая из-за угла, и вновь скрывается за стеной, за которой пахнет чем-то вкусным. Ныряю под душ. Прохладный. Почти кайфую, когда вода стекает с самой макушки к ногам… Просыпайся, Акихито, солнце встало… а-а-а, хрена с два… Солнце встало, я — нет… Вытираюсь с нажимом, до покраснения кожи, разгоняя остатки сонливости. Привожу себя в более-менее нормальный вид, плетусь на кухню, где у плиты кашеварит Риота. — Тарелки достань, — просит он, оборачиваясь через плечо, помешивая мисо-суп. Послушно гремлю тарелками и, закончив с сервировкой, плюхаюсь на стул. Андо косится на меня, не пряча снисходительную усмешку и выключив газ, снимает кастрюлю с плиты. — Выглядишь… к-хм… Задолбавшимся? — Ты уже второе утро меня будишь, — суплюсь, начиная психовать, но улыбка Андо мешает разойтись в полную силу, и я вымученно вздыхаю, откинувшись на спинку. — Сам виноват, — разливает по тарелкам суп, не обходя вниманием кружки, наполняя их ароматным кофе, и садится напротив. Суп вкусный. Очень. Я бы проглотил язык, если мог. Вообще, все, что готовит Риота вкусное… Хотя он та ещё заноза. В нём всего понемногу: вредности, колкости, чувства юмора. Зато нет чувства такта. Нет, не так… Оно у него напрочь отшиблено, а его проницательность… она на грани невозможного. Иногда мне кажется, что он умеет читать мысли, и это бесит… Да что тут говорить, на второй день нашего знакомства он поинтересовался, как давно я сплю с мужчинами. (Говорю же — никакого такта и феноменальная проницательность). Ага, иногда это пугает и раздражает, совсем немного, но пугает больше. — Сегодня опять допоздна? — Ага, дорогая. — Врежу, — замахиваюсь и грозно сдвигаю брови. — Этим, что ли? — недоверчиво поглядывает на палочки. — Это грозное оружие в умелых руках. – Поверю на слово. Нет времени проверять… — бросает взгляд на часы и, торопливо отпивая кофе, подскакивает со стула. – Опаздываю… Уберёшь это, ладно? — уже из коридора просит он, хватая с вешалки куртку и натягивая кроссовки. — Хорошо… Ты телефон забыл… — киваю на смартфон, лежащий на столе. – Ой, ё…– отвлёкшись, спотыкается о собственную сумку, лежащую на полу. — Подай, не хочу разуваться. — А волшебное слово? – А по шее? Такаба, черт тебя дери… опаздываю я! — кипятится Андо, перекидывая через плечо ремень сумки. — Ну, пожалуйста, блин. — Не правильные у тебя понятия о вежливости, — с шутливым укором протягиваю телефон и получаю лёгкий тычок в плечо, видимо, за нерасторопность. — Спасибо, — лыбится и, ещё раз глянув на часы, правда, не понимаю зачем, открывает дверь. — Я ушёл. — Ага, — бормочу я, подпирая стену. Он ушёл. Я снова один, и это какой-то не прекращающийся пиздец. Каждое утро я с почти животным ужасом жду этой фразы… Я ушёл — звучит, как приговор. Каждый раз с настойчивостью камикадзе оттягиваю тот момент, когда за ним закроется дверь. Утром мне хуже всего, почему-то именно после пробуждения я особенно ощущаю всю паршивость ситуации. Едкий вкус одиночества с терпким привкусом кофе оседает на языке, и я не знаю, что с этим делать. Мысли обо всем, что произошло со мной за последние три недели, не просто не оставляют, они сжигают изнутри. Всегда думал, что самое ужасное, что может произойти с человеком — смерть. Но теперь, заглянув ей в глаза, услышав её приближающиеся шаги, я понимаю — это милость. Ужасно остаться с ней наедине. Самое страшное ощущать её дыхание на щеке и не иметь возможность сказать об этом… Хоть кому-то… Потому что никого рядом нет. Я один. Мне тошно от одной только мысли о том, что рядом никого. Никого кто бы выслушал и подставил плечо. Мне не нужны сочувствие и, уж тем более, жалость… Хочу человеческого тепла. Хочу знать, что буду не один, когда Старуха украдёт мой последний вздох. С неизбежным я уже смирился, и от осознания того, что плакали мои грандиозные планы на будущее, стало, как будто бы, легче… Как будто… Обидно… до слёз и жжения под рёбрами… Мне не стать великим фотографом, не поездить по миру… Мой сенсационный репортаж и попытка затмить отца… Все прахом… Но не это доводит меня до слез, а то, что я один… Ох, сейчас так просто винить себя в глупости и истерически доказывать себе, что я мог признаться Асами во всем. Возможно, все обернулось бы по-другому и я был с ним… Но это лишь сейчас легко так думать… А тогда, в день, когда я все это узнал и позже, в «Шионе», язык лип к сухому небу, я просто не мог… Трус долбанный! Даже море выпивки не развязало мой язык, а все потому, что я не мог думать не о чем кроме того, что я стану ненужным. Вместо мыслей о том, что мне осталось не так много, я думал лишь о Асами, который навряд ли захочет остаться со мной. Не сделает этого, потому что на хрен ему дефектный, ни на что не годный любовник. Люблю ли его? Я ещё не понял… единственное, что я смог понять – так это то, что эта холодная, непроницаемая глыба мышц нужна мне… мне так тепло с ним… Было… Все в прошлом… Ха, да я и сам скоро стану историей… А-а-а-а, Господи, так тяжело, я не думал, что будет так плохо. Хочется выть… В голос. С надрывом. До хрипоты… В груди печёт и жжёт глаза… Дышать нечем. Мне чертовски страшно. Я боюсь этого соседства. Я бок о бок со своей болью. Со своим одиночеством… И, чтоб мне провалится, мы не друзья. Убираю со стола и, не имея особых вариантов, глотаю снотворное и ложусь. Так лучше… По крайней мере, во сне я не чувствую. Просыпаюсь от того, что в соседней комнате болтает телевизор. Кажется, я не хило поспал. Хотя нет, ещё светло, значит, Риота вернулся раньше. — Проснулся? — поднимает глаза Андо, замечая меня в дверном проёме. — Да… Ты рано. — Отпросился. — Понятно, — сажусь рядом, хотя не особо расположен смотреть очередную серию и без того затянувшейся дорамы. — Такаба… — Да? — Тебя искали. — Что?! — от волнения перехватывает дыхание, и я чувствую, как нервная дрожь зарождается в груди.  — Тебя искали. Приезжали сегодня. Показывали фото. Обещали заплатить за инфу… Я ничего не сказал, не переживай. Благо, у босса память дырявая — он тебя не вспомнил. Такаба, зачем тебя ищут? — Я уже говорил… — Да, припоминаю. Ты фотограф, который заснял то, что смертным видеть не положено, и теперь на тебя объявили охоту… Может, это и правда, но только вот один из людей, пришедших в кафе, звонил кому-то. Судя по разговору, который я подслушал, тебя ищет кто-то, кому ты не безразличен. — Я не… Черт… — Такаба, ты живёшь тут две недели. Я думаю, что заслуживаю правды… Разве это много? — звучит резонно, но как бы я хотел отсрочить этот разговор. — Нет, — вздыхаю виновато и старательно рассматриваю узор на паркете. — Тогда не молчи, — просит Риота, поджимая под себя ноги, и демонстративно замолкает. Мол, давай, жги. — Андо… — не скрываю умоляющих ноток и даже стряпаю соответственную мину. Без толку. — Мне что, за попкорном сходить, или ты все же начнёшь свой душераздирающий рассказ? — снова-здорово. — Тебе не говорили, что ты язва? — чувствую, что напряжение ушло, кажется, этот шутник сумел разрядить обстановку. — Сегодня нет, а вообще это ни к чему, я и так в курсе. Ну, так что? — Мой рассказ что-нибудь изменит? — Нет, но мне сильно полегчает, если я буду знать… хоть что-то о тебе. Я поднимаю на него глаза в надежде на то, что он уже передумал, и ему на хрен не нужна моя душещипательная история, но он являет собой не просто эталон заинтересованности, нет, черт возьми, он живое воплощение вопросительного знака. Стоит признать — мне не отвертеться. Может, оно и к лучшему — мне давно нужен тот, кому я могу рассказать о Асами. О нас с Асами… Ладно, была не была… Глубоко, словно перед прыжком в воду, вздыхаю, даже прикрываю глаза… Вот же… не думал, что начать так сложно. — Я тебе не солгал, я и правда фотограф… Если бы не моя любовь к «горячим» снимкам, мы, наверное, никогда не познакомились бы, — начинаю издалека, пытаясь оттянуть тот момент, когда придётся признаться в главном. Слова льются, строясь в предложения. Иногда я запинаюсь и краснею на самых «интересных» моментах, но сам не замечаю, как выдаю Риоте все до капли… Он молчит и смотрит так внимательно, будто у меня во лбу звезда загорелась. За все то время, что я изливал душу, он не сказал ни слова. Только вздёрнул бровь пару-тройку раз и закурил. Вот и все. Я замолкаю, ожидая его реакции, но он, как на зло, молчит. Видимо, решил мне нервы потрепать. Дать бы ему по мозгам, но уж больно хочу услышать его мнение о кавардаке, зовущимся моей жизнью. — Значит, тебя искали люди твоего любовника? — что, блин? Я тут столько всего рассказал, а он решил спросить об этом? Да что не так с этим парнем? — Да ты догадливый. — Какой есть. И ты прячешься от него, — это ни разу не вопрос, он в этом убеждён, но я зачем-то киваю. — Зачем? — выдыхая новую порцию белёсого дыма, спрашивает он. — В смысле? — В прямом. — Он меня как бы изнасиловал… — Ну, это, вроде, между вами не впервые, да и, уж прости, я не услышал особой злости на… Асами, да? — Я зол… – звучит как-то неуверенно, и я сам это понимаю, а Андо со своей феноменальной проницательностью понимает и подавно. — Как скажешь. И ты не хочешь быть с ним сейчас? — Ещё чего… — фыркаю раздражённо, и, чтобы хоть чем-то занять руки, хватаюсь за стакан с соком. — Тебе не так много осталось, и ты хочешь умереть вдали от всех тех, кого любишь и знаешь? — смотрит пристально, будто хочет поймать, и заставляет нервничать, причём успешно. — Нельзя? — отпиваю немного и стараюсь не поднимать глаза. — Это твой выбор… Я тебя не гоню, живи тут сколько сочтёшь нужным… Но, Такаба, подумай, если бы ты не был дорог своему якудза, то зачем он тебя искал? — Просто я принадлежу ему… он хочет вернуть своё, вот и все, — так оно и есть, я в этом уверен. — Слишком сложно… Разыскивать умирающего любовника, чтобы вернуть его на полочку с любимыми трофеями. Не проще ли найти другого? — Не для него… — Тебе виднее. Значит, вы двое не любите друг друга, а так… потрахиваетесь? Нескучно живете. — Это в прошлом. Мы больше не увидимся, — черт, кажется, жалею об этом. — Ты этого так хочешь? — Да… а, черт. Давай сменим тему… Лучше расскажи, зачем позвал меня к себе? А то вечно заминаешь этот разговор.  — Слишком много откровений для одного вечера, — отмахивается и делает вид, что происходящее в дораме волнует его как никогда. — Ты что, хочешь меня продинамить? Не честно. — Я расскажу, но не сегодня… Лучше скажи вот что... Ты ведь любишь его, верно? — вопрос Андо звучит настолько неожиданно, что я давлюсь соком, пытаясь отдышаться, кашляю. — Сдурел? — выдыхаю сдавленно и глотаю воздух. — Разве нет? — Конечно. Да и с чего бы мне… — Действительно, с чего бы, — наклоняет голову вбок и кривит губы в снисходительной усмешке. — Вот именно. — Значит, ненавидишь? — Нет… не ненавижу я его… — чувствую, ещё чуть-чуть и взорвусь… — А что тогда? — Чего пристал? — злюсь я с назойливости Риоты и встаю с дивана. — Не знаю я… вот так. Ясно?! — нервно жестикулирую и, заметив его победную улыбку, прячу руки в карманы. — То есть, ты его не любишь, но и ненависти не испытываешь, нет, даже не так, ты — не знаешь? Тогда откуда знаешь, что не любишь? — он меня доконает.  — Какой ты приставучий… — вздыхаю я устало и снова падаю на диван. — Я запутался ясно? Я не знаю … мы никогда не обсуждали наши отношения. Чёрт… это и отношениями не назовёшь… Мы спим вместе, едим… иногда даже живём под одной крышей… жили. Но это не те отношения, что у других… никаких нежностей, ничего. — М-да. Повезло. — Не то слово, давай смотреть телик, — если мы не прекратим этот разговор, я свихнусь. — Да разве я против? *** Просыпаюсь от того, что голова горит, как в огне, и неожиданно нечем дышать. Воздух… Так не хватает… Кажется, весь кислород в помещении, по чьему- то злому умыслу, испарился. И теперь я был вынужден ловить губами что-то, что сильно напоминало тягучий, безумно горячий сироп. Я даже ощущаю его вкус на языке, а приторно-сладкий запах забивает ноздри. Легкие саднит, а в горле першит, ребра ноют так, словно, как минимум, парочка из них сломана, и я утыкаюсь лицом в подушку. Тише… Глухой придушенный стон тонет в мягком холлофайбере, и я прихватываю уголок зубами. Не хочу разбудить Риоту, спящего за тонкой перегородкой. Больно… а-а-а-м-м-м-м. Чертовски больно, под веками жжёт, словно под них насыпали песка, пытаюсь проморгаться, но без толку, даже, кажется, стало хуже… голова сейчас расколется… — Такаба? Ты чего? – чёрт, всё же разбудил. — Все нормально… — почти неслышно, одними губами. – Не похоже. Тебе нужен врач, — слышу, как присаживается на корточки, тяжёлая ладонь ложится на затылок. Дышу сквозь зубы, стискивая бока подушки, и вжимаюсь грудью в футон. — Такаба, ты слышишь? Врач. — Не надо, — с трудом, не поднимая головы, хватаю Андо за руку. Еще чего не хватало, Асами мог дать команду следить за больницами. Я спалюсь, если засвечусь. Потерплю. — Почему? — Асами… — Боишься, что он узнает? Сдурел?! — пытается вырвать руку и возмущённо сопит. – Тебе плохо, и без врача никак. Плевал я на Асами. — Нет… — Я звоню. Не могу смотреть, как ты мучаешься. — Мне лучше… — Ага. Вот ведь врун. — Пожалуйста… не надо. Я уже выпил лекарство, скоро отпустит… — с трудом перекатываюсь на спину и, кусая губы, заглядываю в лицо брюнета. — Неужели ты так его боишься? — вздыхает Риота, садясь на край футона, и вытягивает ноги. — Не боюсь я… просто не хочу… Ответом мне служил лишь вымученный вздох. — Акихито, пожалей себя. Хотя бы подумай над этим… — впервые называет моё имя, произнося его тихим, чуть хрипловатым шёпотом, и наклоняется вперёд, уперевшись локтями в колени, он выглядит таким… Печальным? Я его довёл… Чувствую себя скотиной. — Извини… Он что-то бормочет, но так тихо, что не могу разобрать. Вроде, он говорит, что все в порядке, не особо в это верю. В комнате становится тихо. Андо молчит, так, как умеет только он. Вроде и молчит, но это молчание говорит громче и больше любых слов. Интересно, сколько времени прошло? Пять минут? Десять? Не знаю… Закрываю глаза, чувствуя, как боль понемногу глохнет под действием таблеток, слышу, как встаёт Андо. Голова почти не болит. Отлично. С наркоманским наслаждением вдыхаю… ноздри, щекочет такой приятный, с нотками вишни и муската запах. Риота. Не ушёл? Нет… Он тут, совсем рядом. Так близко… ощущаю его тепло. Открываю глаза, чтобы убедиться, что мне не чудится. Навис… Опираясь ладонями по обе стороны моего тела. Чего это он, что на него нашло? Я почти чувствую жар его кожи у бока, нервно облизываю горящие огнём губы. Он молчит и смотрит. Внимательно. Так, словно решил пересчитать ресницы, запомнить каждую. Надо что-то сказать. Надо? Под его изучающим взглядом не испытываю дискомфорта, зато ощущаю, как сходит с ритма вернувшееся в норму дыхание. Это напоминает мне… Асами? Да. Такой же хищный, плотоядный взгляд, от которого, где-то в подкорке сознания, звучит сигнал тревоги… Плохо… Вот дерьмо. Как и с Асами, я игнорирую этот сигнал. Он завёл меня одним взглядом… Сты-ыдно. В паху горячо тянет. Странное ощущение предвкушения чего-то большего и страха стучит в висках. Футболка липнет к внезапно взмокшей спине… Вдыхаю поспешно, едва не захлёбываясь воздухом, и прикрываю глаза. Зря. Ох, зря. Теперь я не просто чувствую. Я ЧУВСТВУЮ. Ощущаю его дыхание на своей шее, горяченный шёпот опаляет кожу. Воображение играет со мной злую шутку, надо открыть глаза, но не могу и как придурок жмурюсь ещё сильнее. — Давно хотел попробовать… — протискивает колено между ног. Становится ещё ближе… целует в ямочку у ключицы, обводя её языком. Увлажняет кожу и слегка прикусывает, на грани боли и наслаждения. Дрожу… Хочу… Мне страшно… Руки Андо проскальзывают под футболку, задержавшись на секунду на поджавшемся животе, и поднимаются к груди. Вздох застревает в горле. Пытаюсь сглотнуть, пропихнув колючий ком по пищеводу, но не могу и ловлю воздух широко открытым ртом. Ни звука… Выгибаю шею. Андо глухо стонет мне в шею и через секунду впивается в мои губы. Влажно, нежно, вкусно… Приподнимается, прерывая поцелуй, хватается за край футболки. Снимает. Вслед за моей футболкой летит его. Обнимает, кожа к коже. Ощущаю его всем своим существом… Сам обнимаю его за шею. Пусть… даже если это не Асами, если не он… Снова целует… или я целую… душно, ещё немного и тронусь. Ещё чуть-чуть и расплавлюсь. Руки мои, его, мечутся по нашим спинам. По телам. Дыхания смешивается. Горячо. Это кажется бредом, почему я так легко… От одиночества? Хочу чужого тепла? Рядом с ним… Под тяжестью его тела — хорошо. Закусываю щеку изнутри, готовый закричать в тот момент, когда губы Андо отрываются от моих, скользя по линии шеи к груди. Вниз. Ниже… к кромке белья. Становится неожиданно стыдно, безумно реально, слишком много красок… до ряби в глазах… Делаю слабую попытку отпихнуть его голову, но он перехватывает руку, несильно сжимая запястье, и поднимает голову, заглядывая мне в глаза, почти невесомо касается губами того места, где бьётся пульс. — Успокойся, — звучит хрипловато, но, несмотря на сквозящее возбуждение, спокойно. — Если хочешь, я остановлюсь, только захоти по-настоящему. Я хочу и с вымученным вздохом падаю на подушку. Выгибаюсь, облизывая губы, я даже, кажется, чувствую на языке вкус Риоты. Задыхаюсь, когда горячий рот Андо открывается, ловя губами головку, несколько круговых движений языком и я, не выдержав, кладу руку ему на затылок, едва сдерживаясь от того, чтобы начать двигаться. Голова гудит от возбуждения подогреваемого неспешными, почти ленивыми движениями рта. Так мокро и горячо, так абсолютно по-блядски кайфово. Дышу через раз, выгибаясь в пояснице, то ли сбегая от прикосновений Риоты, то ли, наоборот, стремясь быть ближе к нему. Руки Андо, слегка шершавые от работы на кухне, скользят по бёдрам к заднице и притягивают ближе, при этом его рот продолжает двигать шифер на моей и без того поехавшей крыше. Сука… Так и сдохнуть можно… Так и сдохнуть не жалко… — Я… остановись… — выдыхаю на грани слышимости. — Кончай, — не просит и этим напоминает Асами. Асами… Глаза, голос, руки… вздрагиваю от очередного движения головой и выполняю просьбу. Ха, нет — приказ. Дышу носом, кусая ладонь, и глотаю рвущийся наружу стон, все ещё дрожу от отголосков угасающего оргазма. — Тебе нужно поспать, — отжимается от пола, поднимаясь, и облизывает губы, те самые, которыми только что выделывал… То, что … М-м-м… Вот ведь! — Отдохни, тебе не помешает. — Что? — голос ломается, то ли от удивления, то ли от возбуждения. — Какого… Не понимаю… Почему? — сажусь, всматриваясь в лицо парня и пытаясь найти хоть какое-то объяснение его поведению. — Я уже сказал. Я давно этого хотел, вот и все… — подбирает с пола футболку, смотрит с непонятным выражением лица. Что, блин, все это значит?! — Вот и все? Совсем ку-ку? — не то чтобы злюсь, но в самом деле офигеваю от такого расклада. — Нет, с чего бы, — спокойно одевается, улыбаясь лишь уголками губ, и, судя по всему, собирается уходить. — Но ты же… я не понимаю… — запинаюсь, поражаясь его хладнокровию. — Что? Почему я не пошёл до конца? Разве не очевидно? — вскидывает бровь, будто хочет услышать в ответ одну из прописных истин, но я лишь хмурюсь, реально не понимая. — Ты пожалеешь об этом. Я уверен. — С чего бы… — Ты любишь своего Асами. Готов поклясться, ты кончил, думая о нем, а если нет… Если нет, то я придурок, который отказался от секса… Спокойной ночи. Он издевается, что ли?! После всего этого я должен спокойно уснуть? Он дурак, что ли… Да будет чудом, если я усну! – Андо! Мать твою, Риота! — ору ему в спину. — Сладких снов, — не оборачиваясь, вскидывает вверх руку и выходит из комнаты. Откидываюсь на подушку… Сладких снов, Акихито, спи, баю-бай… Андо, гад… Ты сам-то уснёшь?