Ты лучший не только в баскетболе

– Пасуй, Имаёши! – раздаётся громкий возглас Вакамацу. Все они такие... Шумные. И только Дайки, играя, редко может проронить хоть слово. Скрип кроссовок, периодически заглушающийся томными звуками ударов мяча, я узнаю из сотен тысяч других. Этот звук, ставший уже до боли родным, имеет свою собственную быструю, резвую и отчётливую мелодию. Мелодию моей любимой игры. Два синих осколка беспристрастно наблюдают за игрой из-под полузакрытых век. Маленькие капельки пота то и дело стекают из-под прилипших тёмно-синих волос на мощную шею, которую тотчас же баскетболист вытирает одним движением руки. Он победитель. Он лучший. И он знает это. Сотни восторженных взглядов обращены на него во время каждой игры; он старается оправдать ожидания каждого, получив от этого неподдельное удовольствие. Однако после каждой игры у него свой трофей. Он с лёгкостью поднимает меня, обхватив своей горячей влажной рукой чуть выше колен, давая понять всем и каждому, что он победитель по определению, потому что среди тех самых сотен горящих во время созерцания его игры взглядов, он всегда узнает мой, ставший для него символом какой-то личной победы и дающий ему силы на то, чтобы делать рывок за рывком, заставляя трибуны ликовать. Я прижимаюсь щекой к его мокрым от пота волосам, когда он демонстративно уносит меня со стадиона, так как почему-то тоже чертовски устаю. Гул восторженных фанатов, кажется, заглушает всё, кроме его прерывистого, ещё не восстановившегося после изнурительной игры дыхания. Оторвать меня одной своей мощной сильной рукой от пола - для него словно сорвать тонкий едва распустившийся майский цветок. Это стало приятной традицией, а меня постигла участь быть его личным и самым желанным трофеем. Он же победитель. – Как я тебе сегодня? – спрашивает он, аккуратно ставя меня на пол, когда мы уже скрываемся за дверью где-то в холле очередного дворца спорта. – Ты, как всегда, лучший, – искренне отвечаю я, и беззаботная, слегка измученная улыбка срывается с моих искусанных от волнения губ. – Я так и знал, – со своим обыкновенным довольным высокомерием произносит он, смотря на меня сверху вниз. На самом деле, для него важнее всего это моё "лучший", потому что из сотен восхищённых взоров, направленных на него при каждом появлении его на площадке, он узнает нежно-заботливый взгляд родных ему с детства глаз. И ему жизненно необходимо, чтобы эти самые глаза смотрели так лишь на него одного (он чертовски ревнив к этому), ведь он непревзойдённый гений и он понимает это. Ещё пару секунд, расплываясь в самовлюблённой ухмылке, он смотрит на меня свысока, а после, наконец сбрасывая тяготящую его маску крутого парня, нагибается ко мне и чуть касается своими огрубевшими губами моих. – Посиди пока внизу, хорошо? – просит он, целуя меня в лоб. – Я схожу в душ, переоденусь... – он разгибается и с наигранной высокомерностью добавляет: – А после, так уж и быть, моё почтеннейшее величество соизволит составить тебе компанию и посетить ближайшее кафе, где делают вкусные молочные коктейли. – А если я отказываюсь? – ехидно произнесла я. – Ты бы могла отказаться, если бы я тебя спрашивал, балда, – хохотнув, он ещё раз целует меня в лоб и скрывается за дверью раздевалки. Я помню Аомине с раннего детства. Вечно измазанный в чём-то, с выбитыми зубами, ссадинами и синяками, он везде таскал с собой баскетбольный мяч, ища, с кем бы поиграть. А я просто бегала рядом, потому что не могла насмотреться на то, как изо дня в день он делает всё большие и большие успехи. И вечно нас дразнили парочкой! Я ревела из-за этого, а Аомине дрался. Мы были такими маленькими, такими наивными, думающими, что всё останется именно так навсегда. Но беспощадное время силой пинало стрелки часов. И вот он уже совсем взрослый, высокий, статный, сильный и крепкий, а я, кажется, так и осталась маленькой беспомощной девчонкой, которая ищет надёжной защиты за его мощной спиной. В этом ничего с детства не изменилось, пусть даже раньше мы были приблизительно одного роста и, казалось, отличались лишь оттенком кожи, цветом и длиной волос. До последнего я отказывалась воспринимать его как парня, видя в нём лишь сорванца, в котором с возрастом появились лишь какие-то пошлые наклонности. Однако даже самые непослушные хулиганы, влюбляясь, становятся совсем другими, взрослея на глазах, превращаясь в мужчин, которые способны на поступки ради своей женщины. Он собственник и ревнивец, местами эмоциональный и вспыльчивый, а местами - безразличный ко всему. Будто дикий зверь, вовлёкший сам себя в безграничное изгнание, спровоцированное сначала высокомерием в игре, а после – и в жизни. Все привыкли смотреть на него со стороны, не видя в нём практически никаких положительных качеств. Да, он бы прекрасно подошёл на роль злодея, использующего женщин ради забавы, ведущего сомнительный образ жизни, разбивающего сердца. Однако я всегда видела мир его глазами, находясь внутри его узкого круга, в котором и помещались разве что мы вдвоём. Я умела понимать Дайки, а потому и осталась в итоге у него единственным преданным другом. И, наверное, многие подумают, что с началом наших с ним отношений, эта дружба перестала существовать. О, как чертовски неправ будет этот человек! Пожалуй, мне никогда не понять любви без дружбы. Как и ему, наверное. Когда засыпает, он кажется абсолютно беззащитным. Тонкие, словно выведенные искусным художником, линии продолговатых глаз с едва заметно подрагивающими чёрными, практически идеально прямыми длинными ресницами, чуть приоткрытые аккуратные губы, расслабленный лоб, на котором всё равно слегка заметны следы от складок, образовавшихся из-за того, что парень постоянно хмурится. Он дышит неспешно и ровно, разбавляя тихим звуком тёплого дыхания раздающийся откуда-то издалека шелест весенней молодой листвы. Аомине спит на бетонной крыше нашей академии, подложив руку под голову, слабый ветер чуть треплет его коротко стриженные волосы, из под которых выглядывают кончики смуглых пальцев с жёсткими подушечками из-за постоянных тренировок с шершавым мячом. Я же сижу рядом, наблюдая это умиротворённое зрелище. Редкие полупрозрачные облачка, кажется, неподвижны. Они напоминают волокно сладкой ваты: кажется, вот-вот можно протянуть пальчик к небу и намотать на него это вкусное лакомство. Земная ось вращается неспешно и тихо, чтобы не разбудить спящего Дайки, каждый вдох которого приближает наступление неизбежного вечера. Его ресницы вздрагивают чуть сильнее, чем обычно, в грудь набирается больше воздуха, губы смыкаются в одну прямую аккуратную линию. Два васильковых солнца едва показываются из-под век. – Момои?

***

Я не могу выбрать какой-то один день из всего того времени, что мы с Аомине знакомы, дабы закончить как-то своё повествование. Каждый день с ним - особенный по-своему и неповторимый. И я лишь хочу верить, что таких ещё будет не одна сотня и тысяча. Один за одним будут срываться календарные листки, желтея, выцветая со временем. Через прямоугольные окна, находящиеся под самым потолком, в наш тренировочный зал пробивается солнце, искрясь на дереве давно не крашеного пола. В эти баскетбольные кольца попала уже не одна тысяча красно-коричневых шершавых мячей. Да и попадёт, без сомнения, не меньше. Трёхочковый - и его ноги небрежно приземляются на пол с характерным томным звуком. Мне бы вечно так жить: в этой молодости, в этой энергии, в этой скорости, в этом безграничном человеческом счастье, которое по душе, пожалуй, и мне, и Аомине – тоже. Я уверена, что как бы ни желтели листки календаря, глаза Дайки не потускнеют ничуть. Они будут вечно отражать яркое и неугасимое пламя мятежного сердца, которое, можно не сомневаться, не сдастся ещё очень и очень долго. В то время как моя душа шепчет его имя, рвётся наружу, разрываясь в трепете его голоса. Ты лучший не только в баскетболе. И ты это прекрасно знаешь, Дай-чан. Пока мяч стучит, пока скрипят кроссовки по потёртому деревянному полу, я уверена:

на виражах этой Вселенной ещё есть пылающая душа, ради которой я готов(а) жить вечно.