Back To School

20 апреля 2016 год

      Я не люблю французский язык – он требует слишком мягкого подхода к себе. Да, и уверена, он никогда не пригодится мне в обычной жизни. Для чего? Читать Гюго в оригинале? Смотреть сентиментальные фильмы новой французской волны? Нет уж, спасибо. Но мне все равно приходится из года в год посещать языковые уроки. Слава богу, этот уже предпоследний.       Если честно, будь моя воля, я бы предпочла изучение немецкого. Во-первых, он кардинально отличается от французского своей манерностью, твердостью, грубостью. Именно такое звучание я люблю. Да, и во-вторых, я все же наполовину немка. Моя мать – Иви Элизабет Вульф, родилась в Берлине в самом начале восьмидесятых. Она прожила в Германии около пяти лет, а потом родители перевезли её в США. Она любит штаты, но отчего-то совсем не любит Германию и всё, что с ней связано.       Глупо, конечно, но из-за каких-то дурацких предпочтений моей матери, мне теперь приходится учить корявый французский язык, просто потому что ходить на немецкий она запретила. Сейчас я бы вероятно поругалась с ней из-за этого, но выбор факультативных занятий прошел ещё в седьмом классе, а тогда мне было слишком одиноко для того, чтобы ссориться с ней.       У меня вообще-то никого нет кроме неё. Бабушка с дедушкой развелись, когда я только родилась. Они разъехались по разным штатам и навещают нас с мамой только по праздникам. Конечно же, заранее согласовав время, чтобы, не дай бог!, не столкнуться. Своего отца я никогда не видела. Он погиб в Афганистане в 1999, когда США тайно вводили туда войска для разведки обстановки. Мама не очень-то часто говорит о нем, а я не люблю расспрашивать. Я вижу, какую боль приносит ей каждый раз, когда кто-нибудь спрашивает о нем. Даже не представляю, что она чувствовала, когда беременная узнала о смерти своего мужа.       После моего отца мама так и не смогла найти себе другого достойного мужчину. Поэтому младшего брата или сестры у меня тоже нет. Я не очень-то люблю маленьких детей, но думаю, будь у меня хоть кто-нибудь, я бы не была настолько замкнутой. А так, у меня никогда не было лучшей подружки или компании близких друзей. Я периодически пересекаюсь с ребятами из моей школы в штабе тележурналистики, куда хожу заниматься уже несколько лет, но на этом мои социальные контакты заканчиваются.       Для штаба я только пишу. У меня вроде есть небольшой талант к перенесению слов из моей головы на бумагу, поэтому я частенько работаю над заготовками для эфиров, в которых потом снимается кто-нибудь из учеников. Чаще всего это Ванесса Айвз. Она у нас что-то вроде местной знаменитости. Честно, я по своей природе терпеть не могу таких, как она, а такие, как она недолюбливают меня. Всё вроде сбалансировано, но мне тяжело от того, что их много, а я одна. За эти годы я научилась давать сдачи, но смысл ведь совсем не в этом.       Я знаю, что именно такие, как Ванесса любят французский. Потому что это язык любви, язык интеллигенции и еще сотня глупых «потому что». Приходится терпеть их показушничество каждый гребанный урок. Прямо как сейчас. И когда уже это кончится? Пытаясь тихонько достать свой телефон из пенала, сталкиваюсь с вопросительным взглядом своего преподавателя по французскому. В целом он ничего, но из-за моей неприязни к языку выстроить нормальные отношения у нас не получилось. У меня вообще-то нет проблем с учебой, но ему явно хочется, чтобы я старалась усерднее. Наверное, он просто меня переоценивает. Но это уже его проблемы. – Вэнди, о чем говорится в отрывке, который я только что процитировал? – мистер Морель снисходительно улыбается и сводит пальцы домиком.       Ответа на его вопрос я, конечно, не знаю. Пока он выказывал свое восхищение каким-то очередным французским романом, я делала небольшую запись в дневник. Настроение с утра было какое-то тревожное, поэтому мне захотелось высказаться в единственном месте, где я точно буду услышанной. Черная тетрадка с инициалами WAW – Вэнди Астория Вульф – для этого всегда отлично подходила. И пусть Морель бесконечно задает свои надоедливые вопросы, но не смеет отбирать у меня эту вещь. Я не позволю, чтобы хоть кто-нибудь узнал, о чем я тут пишу. – Мистер Морель, в процитированном Вами отрывке речь шла о юных возлюбленных, которые воображали себе, что они Ромео и Джульетта, – Ванесса Айвз бросает язвительную ухмылку в мою сторону, давая точный ответ на вопрос. – Замечательно, Ванесса, – преподаватель удовлетворенно кивает, глядя на одну из его любимых учениц. – А с Вас я еще спрошу, мисс Вульф. – Выскочка, – не сдержавшись, шиплю я в сторону Айвз. Та даже бровью не поводит, но уж я-то знаю, что она все прекрасно слышит. Мне за это еще попадет, можно даже не сомневаться.       Звенит звонок, и мне, наконец, удается облегченно вздохнуть. Я поспешно засовываю свои вещи в рюкзак, чтобы поскорее убраться из класса и не обсуждать с Морелем, как он может «еще с меня спросить». Следующие два урока едва ли больше радуют меня, но я все равно спешу в сторону локеров, чтобы учитель не успел в очередной раз выразить мне свое недовольство.       Добравшись до шкафчика, я оставляю в нем рюкзак и беру серебристую спортивную сумку. Мама купила мне ее примерно миллион лет назад, но физкультура явно не заслуживает того, чтобы на нее тратиться. В целом, хорошо бы с нее улизнуть, чтобы в очередной раз не сталкиваться с глупым лицом Ванессы, но я уже много прогуляла в этом месяце, поэтому приходится двигаться в сторону зала.       Честно говоря, издевок со стороны Айвз я не боюсь. Просто… Когда думаю о ком-то вроде неё внутри просыпается какое-то жгущее чувство. Может быть, его можно назвать яростью или вроде того. Я стараюсь его контролировать, но иногда оно начинает зашкаливать, и тогда я просто закрываюсь и плачу от бессилия над собственными эмоциями или пишу в дневник, как я всех ненавижу. В этом нет ничего приятного, но я стараюсь сосуществовать со своими демонами. Жаль, что из-за таких, как она, это не всегда получается.       Я спокойно захожу в женскую раздевалку. Девчонки, как обычно, расселись по небольшим группам, чтобы полушепотом обсуждать друг друга, члены, бывших парней, уроки, снова члены. В такие моменты, знаете… Я даже не жалею о том, что у меня нет подруг. Потому что я ненавижу сплетниц, а большинство девушек именно такие. Не по своей природе, а потому что огромное количество придурков вдолбило им, что быть безмозглой нелогичной курицей – верх совершенства. Я бы честно хотела любить девушек, но у меня не получается пробраться через несколько слоев идиотизма, которые они нарастили, чтобы соответствовать ожиданиям окружающих. А окружающие, если кто-то еще не понял, полное дерьмо.       К счастью, всё, что перечислено выше, обходит меня стороной. Поэтому я молча подхожу к свободной скамейке и вынимаю из сумки свои вещи. Мне не очень комфортно переодеваться при окружающих, потому что у меня с детства проблемы с грудной клеткой. Обычно врачи называют это «куриная грудь». Звучит убого, но мама всегда говорила, что у отца было такое же заболевание, так что неудивительно, что и мне досталось. Особого ущерба от болезни в общем-то и нет, но мне тяжело носить лифчики, потому что грудь слишком сильно сдавливается. Мне приходится носить спортивные или обычные, но не больше трех часов. Раньше многие над этим смеялись, а теперь уже как-то привыкли.       Взяв вещи из сумки, я отправляюсь в сторону душевых кабинок, чтобы переодеться там. Там всегда меньше людей и никто на тебя не таращится. Я занимаю одну из свободных душевых и вешаю вещи на стенку кабинки. Я успеваю снять рубашку и лифчик, как со стороны раздевалки начинает слышаться громкий цокот каблуков. – Привет, паршивка, – вот и Ванесса подоспела со своей расплатой. – Вздумала опять мешаться у меня под ногами? – Снизь свои амбиции. Никто и не думал лезть под твои ноги, – я начинаю тянуться за своим вещами, но вдруг чувствую, что их успели потянуть на другую сторону прежде, чем это сделала я. Ощутив одновременно испуг и раздражение, я хватаюсь за своё спортивное поло, но его также выхватывают прямо из моих рук. – Айвз, после стольких лет это уже не смешно. Отдай одежду. – Ты обманываешь меня или себя? – Ванесса забирает со стенки душевой все мои вещи и направляется к выходу. – Это всегда будет смешно.       Я по инерции закусываю губу и прикрываю грудь рукой. Не тратя время на то, чтобы дать этой сучке уйти с моими вещами, я выкрикиваю на всю раздевалку: – Шлюха, вернись и отдай мои вещи!       Слышу, как Айвз резко останавливается, а в душевой повисает полная тишина. Девушка разворачивается на своих сраных каблуках в десять сантиметров и практически бежит в мою сторону. – Что ты сказала? – она резко дергает дверь кабинки, от чего хлипкая щеколда не выдерживает и вылетает. Ванесса широко открывает дверь, и я вижу, что с той стороны уже целая толпа собралась посмотреть на то, как я полуголая стою и неловко прикрываю грудь руками. – Я сказала тебе вернуть мои вещи. – Как и ожидалось, шавке страшно повторить свой мерзкий высер мне в лицо.       Айвз с силой толкает меня, от чего я натыкаюсь спиной на смеситель, и душ включается. Сверху на меня начинает лить вода, а Ванесса, глупо рассмеявшись, двигается к выходу вместе с моими вещами. Я слышу, как она что-то говорит девкам в раздевалке, после чего они все начинают смеяться. Я знаю, что в очередной раз потеряла контроль над ситуацией. К горлу подступает предательский комок слез и невысказанных обид, но я больше не буду плакать. Они не заслуживают этого удовольствия.       Не потрудившись выключить воду, я выбегаю из душевой кабинки, все ещё стараясь прикрывать грудь рукой. Увидев это, Ванесса и ее подружки снова начинают смеяться. Я пытаюсь вырвать у нее свою одежду, но она поднимает руку вверх. Как обычно пытается играться со мной, как с собачкой. Мысль об этом окончательно выводит меня из себя, и я со всей силы даю ей пощечину. Айвз и ее подружки замолкают и пару секунд ошарашенно смотрят на меня.       Ничего не говоря, Ванесса выходит из раздевалки вместе с моими вещами. Пытаясь прикрыться, я двигаюсь за ней, но ее подруги начинают хватать меня за руки. Отбиваясь от них, я выбегаю в спортзал, где несколько человек наблюдают за Ванессой, выбрасывающей мои вещи из окна. – За свои поступки нужно отвечать, тупая ты сука, – кричит она мне через весь зал.       Сил сопротивляться ей больше нет. Все это меня заебало. Я чувствую, как мое сознание заполняет порыв сорваться с места и выдрать все волосы на ее глупой башке. Но я держусь. Я знаю, что мне не доставит никакого удовлетворения драться с ней. Я должна переиграть ее по-другому. Чтобы она навсегда запомнила каково это, чувствовать себя униженной в глазах кучки конченных идиотов.       Я перестаю прикрываться и спокойно двигаюсь в сторону Айвз. Со всех сторон начинают раздаваться удивленные возгласы вперемешку с сальными смешками, но я уже не обращаю на все это никакого внимания. Ванесса смотрит на меня чуть удивленно, но не двигается с места. – Надеюсь, я когда-нибудь увижу, как тебе вспарывают глотку, – не знаю, насколько я хочу это говорить, но я говорю. Наверное, это было слишком, но я правда старалась сдержать себя. Из самых последних сил. – Ты с ума сошла?! – я слышу, как у меня за спиной раздается крик нашей учительницы по физкультуре. – Вульф, ты что тут устроила? Это непозволительно! Немедленно оденься!       Я бросаю безразличный взгляд в ее сторону. Даже не представляю, насколько она там сейчас в ужасе. Мокрая девчонка без верха желает смерти кому-то прямо в ее любимом спортзале. Что ж. Я не виновата. Потому и извиняться не буду. Просто разворачиваюсь и, расталкивая собравшуюся вокруг нас толпу, двигаюсь в сторону раздевалки. Пошло все в задницу. Моей ненависти хватит, чтобы снести с лица земли весь штат Колорадо. Надеюсь, когда-нибудь они все это поймут. И не будут даже пальцем меня касаться. Нет, не будут даже дышать в мою сторону.       В раздевалке я плюхаюсь на скамейку и закрываю лицо руками. Черт бы знал, что мне теперь делать. Запасной формы у меня здесь нет. Только бомбер на случай холодов должен валяться где-то в моем локере. Но не выходить же без лифчика прямо в коридор. Блять, почему все это вечно достается мне. – Вэнди? – я открываю лицо и вижу Кэрри Мэркиз, школьного тренера по черлидингу. – Всех собирают в актовом зале. Ты идешь? – Я… Я не могу, – я отворачиваюсь от Кэрри, чтобы она не увидела моих глаз, переполненных слезами.       Мэркиз присаживается рядом со мной и протягивает что-то мне в руки. Я опускаю взгляд и вижу, что она держит флисовую кофту с эмблемой школы. – Надень это. А потом умойся и иди в актовый зал. Все занятия на сегодня отменили из-за общего сбора. – Спасибо… – я принимаю кофту из ее рук и поспешно одеваюсь. Едва ли, мне бы хотелось расхаживать в фирменной одежде нашей школы, но я благодарна и за это. Не знаю, что бы иначе я делала. – А в честь чего нас вдруг собирают? – Слышала про стрельбу в «Колумбайне»? Там приехал парень, который видел все это своими глазами. Брукс Браун зовут его что-ли. Думаю, будет рассказывать про проблему школьного буллинга, и все такое. – Значит, можно просто свалить?       Кэрри приподнимает брови, а потом, улыбнувшись, отвечает: – Конечно, если хочешь. Если у тебя есть какие-то вещи в локере, то занеси мне толстовку, окей? Я буду в актовом зале. Сяду куда-нибудь поближе к выходу. – Да, приведу себя в порядок и приду к тебе.       Кэр подбадривающе хлопает меня по плечу, после чего удаляется, оставив меня наедине со своими мыслями. Сосчитав в голове до десяти и шумно выдохнув, чтобы хоть как-то успокоиться, я поднимаюсь со скамейки и иду к зеркалу. Мое отражение смотрит на меня отчаянными серыми глазами. Тушь размазалась по щекам, мокрые волосы прилипли ко лбу. Расстроиться еще больше уже просто невозможно, поэтому я безэмоционально включаю воду и начинаю смывать остатки макияжа. Волосы приходится собрать в нелепый высокий пучок, потому что вычесывать и сушить их прямо сейчас, у меня нет сил.       Еще раз взглянув на себя в зеркало, я забираю пустую спортивную сумку и иду в коридор. На ходу вспоминаю, что в рюкзаке у меня есть косметичка, поэтому можно заново накраситься прямо сейчас. Хотя какой смысл? Вздыхаю и решаю просто сменить толстовку на бомбер, чтобы поскорее убраться отсюда.       Забрав все вещи из локера, я иду переодеться в туалет. Видимо, всех уже согнали на этот общий сбор, потому что возле кабинок никого нет. Тем лучше. Быстро снимаю толстовку и накидываю на себя бомбер с застежкой на молнии. Хотелось бы надеть что-нибудь более закрытое, но выбирать не приходится. Я аккуратно складываю толстовку Мэркиз и направляюсь в актовый зал.       Пока я иду, пытаюсь отвлечься мыслями о чем-то заурядном – что мама приготовит на обед, какие завтра уроки и обещали ли дождь сегодня вечером. У меня не очень хорошо получается фокусироваться на всем этом, но я стараюсь не давать себе поводов заново разозлиться. В общем-то, можно было бы и остаться на сборе, чтобы немного успокоиться, но совсем не хочется слушать нотации какого-то левого мужика о том, что нельзя приносить ружье в школу и палить во всех подряд.       Дойдя до дверей актового зала, проскальзываю внутрь и сразу же удивляюсь тому, как много здесь собралось народу. Обычно на подобные мероприятия мало кто ходит. Видимо всех привели в принудительной форме. Бегло пробегаюсь взглядом по ближайшим к выходу скамейкам, пытаясь найти Кэрри. Не найдя ее и недовольно вздохнув, начинаю изучать весь зал, в надежде на то, что девушка все же где-то здесь.       Сама того не замечая, вслушиваюсь в рассказ мужчины на сцене. Ничего интересного, конечно, он не говорит, но его слова как-то резонируют с тем, что сама я чувствую в эту самую минуту. Нахмурив брови, я начинаю рассматривать происходящее на сцене. На экране за говорящим сменяются старые кадры с видеопленки. На ней два каких-то парня в темных плащах стоят возле синих локеров. – Что вы все знаете о школьной травле? Я вам отвечу. Абсолютно ничего. Абсолютно ничего вы не знаете о том, чем это закончится. Все мы разные. Кто-то сможет смолчать и перетерпеть. А кто-то больше терпеть не сможет и придет в школу с ружьем. Это не вымышленные истории, это не где-то там в неизвестном штате. Я лично знал Дилана и Эрика. Они были сложные, но если бы не все эти обстоятельства, они смогли бы многого добиться в этой жизни. Я уверен. Также, как уверен в каждом из вас. – Эй, Вэнди, – я вздрагиваю, когда моего плеча неожиданно касается Мэркиз. Развернувшись в её сторону, я ещё раз благодарю ее за помощь и отдаю ей толстовку. Девушка интересуется, останусь ли я послушать Брауна. – Нет-нет… Я лучше домой.       

***

      Когда я иду до дома, из головы не вылезают мысли о двух стрелках. Не знаю, с чего вдруг я так зациклилась на словах Брукса. Может, меня просто испугало, что всю эту историю я услышала сразу после того, как сама угрожала Ванессе… Наверное, стоит как-нибудь разобраться со всей этой историей. Мне немного интересно, как человек понимает, что он доведен до самой последней точки. Не то что бы я думаю, что со мной когда-нибудь это произойдет, но знать все равно хочется. Слава старому доброму редиту, на котором прочесть можно о чем угодно.       

***

      Оказавшись в теплой кровати, начинаю гуглить события в «Колумбайне» 20 апреля. Информации об этом полно – от статьи в Википедии до фангерлинговых сайтов с фотками стрелков. Мне кажется, что это немного жутко, что кто-то может фанатеть от убийц, но, может быть, я сама еще чего-то не понимаю. Может они были не такими уж и плохими людьми? Или убийца – плохой человек безоговорочно? Все это очень сложно, и я даже не знаю, должна ли я в этом разобраться.       На редите я натыкаюсь на отсканированные страницы из дневника Эрика Харриса. Стиль повествования, конечно, очень агрессивный, но вчитываясь в то, о чем он говорит, я чувствую, как сердце у меня замирает. Я пугаюсь, когда начинаю видеть себя в озлобленных рассуждениях подростка из 99. Наверное, я все просто преувеличиваю, но меня терзает то, насколько я близка к его пониманию всеобъемлющей ненависти и гнева.       Закончив изучать страницы из дневника, начинаю пролистывать альбом с редкими фотографиями Эрика. Рассматривая очередную картинку в плохом качестве, слышу стук в дверь: – Заходи, мам. – Хочешь перекусить? – она ставит на компьютерный стол стакан апельсинового сока и тарелку с овсяным печеньем. – Да, спасибо, – я продолжаю перелистывать фотографии на ноутбуке. – Чем ты тут занимаешься весь вечер? – Да, так. К нам сегодня в школу приезжал Брукс Браун. Он какое-то отношение имеет к стрельбе в старшей школе «Колумбайн», поэтому рассказывал нам о том, к чему могут привести издевательства, и все такое, – я опускаю взгляд, потому что не хочу рассказывать ей о том, что сама пережила сегодня перед физкультурой. – Мне захотелось что-нибудь прочитать об этом случае на редите, там обычно можно выискать какие-нибудь подробности произошедшего, а не просто послушать нотацию о вреде насилия. Ты, кстати, слышала что-нибудь об этом случае?       Мама окидывает меня испуганным взглядом. Я её понимаю, наверное, не очень приятно разговаривать со своим ребенком о школьном массовом убийстве. – Я окончила «Колумбайн» за год до стрельбы, – она садится на кровать рядом со мной, все еще встревоженно разглядывая мое лицо. – Значит, ты ничего не знаешь? – Сложно было не знать. Я жила в Литтлтоне, где про Харриса и Клиболда знал, даже ленивый. По телевизору, в газетах. Их фотографии были везде. Это правда было какое-то безумие… – я слушала ее несколько незаинтересованно. Я уже прочитала достаточно историй от свидетелей событий, поэтому еще раз слушать про «эффект колумбайна» было не так уж и занимательно. – Знаешь, именно та история и заставила меня переехать вместе с тобой в Денвер. Я понимала, что в день, когда все началось, всё и закончилось, но какое-то чувство, оно… – Эм, мам… – я резко прервала ее. Почему-то я почувствовала, что сердцебиение замедлилось, а дыхание перехватило. Увидев мамин вопросительный взгляд, я повернула в ее сторону экран ноутбука. – Это же, черт возьми, Эрик Харрис и ты.