Back To School

20 апреля 2016 год

      Парень в синей рубашку в клетку вальяжно развалился на скамейке. На его голове была темная бейсболка козырьком назад, а из-под рубашки торчала светлая майка. Ухмыльнувшись, он разглядывал девушку, сидящую рядом с ним. Его имя было Эрик Харрис. Это он 17 лет назад напал на старшую школу в городе Литтлтон.       Девушка рядом с ним была одета в джинсовую куртку, футболку с Куртом Кобейном, светло-синие джинсы и кеды. Она была блондинкой. В руках девушка держала жестяную банку «Dr.Pepper», а её ноги лежали на коленях Эрика. Она широко улыбалась ярко-красными губами, глядя прямо в камеру. Её имя было Иви Элизабет Вульф. Она моя мать.       Я не могу точно ответить, какие чувства испытываю, глядя на этот снимок. Наверняка можно сказать только то, что меня буквально раздирает от любопытства. Я хочу услышать об этой истории всё: откуда мама знает Эрика? Почему на этом снимке они столь близки? Знает ли она, почему эти двое устроили стрельбу? Почему никогда не рассказывала мне? Вопросов столько, что отвечать на них можно чуть меньше, чем вечность.       Но когда я поворачиваю голову на свою маму и вижу выражение бесконечной печали на её лице, я понимаю, что ни один из них не посмею задать. Я уверена, что она сама все расскажет, когда придет время. Я готова подождать. – Если ты не хочешь об этом говорить, то я всё пони… – я решаю попытаться вывести маму из состояния прострации, но она перебивает меня. – Каждый чертов день, я просыпаюсь и вижу его лицо, – меня пугает ее отстраненный голос, но я стараюсь не подавать вида. Я вижу, что она не отрываясь смотрит на фотографию, и на ее глазах наворачиваются слезы.       Какое-то время мы молчим, а потом она продолжает, говоря еще тише: – Не было ещё ни дня, чтобы я не думала – почему Эрик? За что? Я пытаюсь отстраниться от этого. Беру сверхурочные на работе, свободное время посвящаю тебе и дому, но… Это слишком глубокая травма для того, чтобы суметь выбросить её из головы. – Мне очень жаль, ма… – «Открою Вам секрет, но «мне очень жаль» – это всего лишь три слова, которые для меня ничего не значат», – она печально улыбается, а я хмурюсь, потому что не совсем понимаю ее. – А, ты не читала… Это Эрик когда-то написал в своем дневнике.       Я тоже пытаюсь выдавить из себя подобие улыбки, но получается слабо. Я совсем не понимаю, как мне стоит себя вести. Мне очень хочется, чтобы мама знала, что она всем может со мной поделиться. Даже самой глубокой раной. Возможно, для нее сейчас это дается слишком тяжело, но я и представить не могла, что она правда могла знать Эрика или Дилана. Это, вообще-то, не совсем укладывается у меня в голове.       Я снова бросаю взгляд на снимок. Мое внимание привлекает дата в нижнем углу фотографии. 12 марта 1999 года. Это же почти… За месяц до того, как он стал убийцей. Что удивляться тому, как остро мама все это воспринимает. Невозможно отстраниться от человека настолько быстро. Даже если они были просто приятелями, даже если она сама захотела прекратить общение, наверняка все связанное с ним обожгло её 20 апреля того года. А с другой стороны. Как они связаны? Если это март 99, то остается совсем немного до моего рождения. Интересно, отец знал об их знакомстве? Он ведь был военным… Как он мог терпеть мамино общение с таким человеком, как Эрик? – Он был твоим близким другом? – не удержавшись, я все же начинаю задавать вопросы.       Мама хмыкает, а потом как-то уж совсем обреченно улыбается: – Больше, чем просто другом. – А как же мой отец? – я закрываю ноутбук, чтобы обе мы перестали рассматривать эту дурацкую фотографию. Конечно, после разговора с ней я вернусь и изучу ее от и до, но пока стоит проявить уважение к маминым чувствам. – Пойдем.       Мама встает с кровати и направляется к выходу из моей комнаты. Мне не остается ничего кроме как встать и пойти за ней. Вместе мы приходим на кухню и садимся за обеденный стол. Я замечаю, что за окном разбушевалась гроза. Сидя в своей комнате, я и не заметила, что погода настолько испортилась. Сильный ветер метает кроны деревьев из стороны в сторону, а небо, затянутое черными грозовыми тучами, то и дело вспыхивает яркими зарядами молний.       Отвернувшись от большого окна с белыми занавесками, я вновь начинаю разглядывать свою мать. Мне кажется, у нее внутри сейчас все не меньше бушует, но она не подает вида. Уверена, ей бы тоже хотелось вспыхивать и терзать деревья в разные стороны. Но она совершенно спокойна. Будто застывшая статуя. Ни эмоций, ни мыслей, ни слов.       Мама громко вздыхает и начинает разглядывать мое лицо. Её стеклянный взгляд, словно встречается со мной впервые. – Ты очень похожа на меня. Серые глаза, платиново-светлые волосы, бледная кожа. Совсем ничего не взяла от отца… Если только характер. Хотя… Едва ли. Как такое вообще могло прийти в голову… – Мам, но мы ведь говорили про события в «Колумбайне», – неловко ее прерывать, но мое любопытство буквально вынуждает меня это сделать. – Я знаю, – твердо произносит она. – Что ты хочешь, чтобы я тебе рассказала? – Извини. Просто я хотела понять почему… – Нет-нет. Это ты извини, – она закрывает лицо руками. – Я не имею права грубо отвечать тебе, когда речь идёт о таких вещах, – мама вздыхает, и в воздухе повисает тишина.       Я молчу, потому что перестаю понимать, что мне сейчас можно сказать, а что нельзя. А она, наверное, молчит, потому что пытается собраться с мыслями. Не знаю, насколько у нее это получается, но, в конце концов, он шепчет одними губами: – Я бы тоже хотела знать почему…       Капли дождя с грохотом разбиваются о крышу, а мы сидим в темноте и украдкой рассматриваем друг друга. На стенах играют тени от наших рук, и, по-моему, не хватает только драматичной музыки на фоне, чтобы представить, что это момент из какой-нибудь мелодрамы. – Вэнди? – Мам? – я поднимаю на неё взгляд и вижу слезы, которые она еле сдерживает.       Она берет мои ладони в свои и неожиданно для меня спрашивает: – Над тобой сегодня снова издевались в школе?       Я пугаюсь. Об издевательствах я не говорила со своей матерью с тех самых пор, как перешла в старшую школу Мануал. В детстве, когда это сильно на меня давило – я рассказывала обо всем. И всегда брала с неё обещание, что она только выслушает. Мне ненужно было, чтобы у моей мамы были проблемы с другими родителями. Мне казалось, что они совершенно невиноваты в том, что их дети такие суки.       Но все это было четыре года назад, а потом… Потом я перестала что-либо рассказывать о школе. Ей всегда было тяжело, потому что она тянула семью совершенно одна. Если бы я вдобавок ко всему приходила домой и рассказывала, как из окон летают мои вещи, как меня запирают в мужском туалете и позорят перед старшеклассниками, мама, наверное, не могла бы думать ни о чем другом, кроме как о том, что я чувствую себя паршиво.       Но видимо, я совсем ничего не понимала. Каждый раз, когда я запиралась в ванной и пыталась собраться с силами – она знала об этом. Мама видела всё. А я… Как же наивно было полагать, что я настолько прекрасная актриса, что смогу запросто обманывать собственную мать. – Вэнди, не молчи, – она смотрит на меня настолько жалостливо, что становится как-то неприятно. Но вообще как еще мама может смотреть на меня, когда впервые решается заговорить о моих проблемах? – Иногда, – отвожу взгляд в сторону, чтобы она не увидела, как на глаза наворачиваются слёзы. – А сегодня? – мама наоборот пытается встретиться взглядом со мной, наклоняя голову вбок. – Сегодня они трогали тебя, Вэнди?       Я молчу. Не хочу отвечать да. И не хочу врать. Я просто хочу закрыться в своей комнате и уснуть. Потому что все пройдет, когда поспишь. Вся боль. Всё разочарование. Нужно только уснуть. Уснуть… Но уйти прямо сейчас я не могу. Поэтому мы с моей мамой будем сидеть на кухне в сумерках, прижиматься друг другу и долго плакать. Я ненавижу такие моменты больше чем французский, Ванессу Айвз и систему образования. В такие моменты единственное чего я хочу – это увидеть своего отца. Почему? Почему же он нас оставил?       Словно прочитав мои мысли об отце, мама произносит, обращаясь больше к самой себе, чем ко мне: – Если бы твой отец когда-нибудь узнал об этом, он бы просто стер эту школу с лица земли. Господи… Мне и самой давно было пора принять какие-нибудь меры. Зря я тебя слушала. Ты заслуживаешь всего мира, а не драк с безмозглыми школьниками… И я им больше не позволю трогать тебя. Вэнди, я клянусь. – Мам, – голос предательски дрожит. – Я же всегда просила тебя. Не надо.       Больше я не выдерживаю ни минуты. Наверное, то, что со мной творится нельзя назвать даже плачем. Безутешным рыданием – вот это да. Потому что я просто закрываю лицо руками, продолжая безостановочно плакать и всхлипывать на протяжении нескольких минут. Мама пересаживается на стул рядом со мной и обнимает меня так, что я просто обмякаю в её руках. Я не вижу её лица, но почти уверена в том, что она тоже плачет.       Обычно про таких людей, как Вэнди и Иви Вульф говорят, что они слабые. Но на самом деле мы не слабые. Мы сломленные. Обстоятельствами, временем и другими людьми. Я верю в то, что когда-нибудь наша жизнь станет совсем другой. Что однажды я приду в школу, где у меня будут друзья, а мама перестанет печалиться из-за меня, отца и людей вроде Эрика Харриса, но… Жизнь научила меня быть реалистом. Поэтому я знаю, что чудес не бывает. В школе меня никогда не полюбят, а отец никогда не прижмет к себе и не скажет, что я самая сильная девушка из всех, что он когда-либо встречал. – А знаешь, что? – когда мы обе немного успокаиваемся, мама слегка отстраняется от меня, глядя на шкафы с посудой. – Немного белого вина нам сегодня не помешает.       Вечер безумных удивлений продолжается. Честно говоря, за всю свою жизнь я всего пару раз видела, как моя мама пьет. Обычно она даже по праздникам отказывается от алкоголя. Сама я пробовала всего несколько раз, но, как несложно догадаться, пить мне особо не с кем, а алкогольные вечера в одиночестве звучат как-то уж совсем непривлекательно. – Думаешь, нам сейчас можно? – задаю этот вопрос скорее для того, чтобы разрядить обстановку. Мама удовлетворенно кивает, доставая из шкафчика с посудой два винных бокала. – Именно сегодня – определенно можно, – она быстро обходится с пробкой и разливает в бокалы немного вина. Вернувшись к обеденному столу, мама пододвигает один из них ко мне и произносит фразу, перевернувшую всю мою жизнь. – Какими бы не были обстоятельства, мы определенно должны почтить память твоего отца, который погиб именно в этот день семнадцать лет назад, – она протянула свой бокал к моему, чтобы чокнуться и завершила тост. – За Эрика Харриса.