Back To School

23 апреля 2016 год POV Вэнди

Я сидела на переднем сидении красного «Форда», глядя, как бежит перед нами разметочная полоса. Рядом со мной было открыто окно, поэтому легкий западный ветерок залетал к нам в машину и играл с моими белокурыми волосами. Из магнитолы лилась музыка с какой-то радиостанции. Я не знала, что это были за песни, но в них всех чудилось мне что-то неизведанное и предвкушающее. Каждая мелодия, словно звучала в унисон с моим сердцем, которое всю дорогу бешено билась. Во мне бушевал целый океан эмоций – волнение, предвкушение, интерес. Я редко переживала в своей жизни что-то настолько волнительное. – Сильно переживаешь? – спросила мама, пристально наблюдающая за дорогой. – Ну… Да. Да. Довольно сильно, – ответила я, размышляя о масштабах своего волнения. – А ты сама не волнуешься? – Не знаю. Скорее да, чем нет, – отстраненно произнесла Иви. – Просто знаешь, столько воды утекло с тех пор… – Я все понимаю, но может зря ты их не предупредила? – Может и зря. Мне не хотелось докучать вопросами, поэтому я замолчала и стала наблюдать за скользящей линией горизонта. Уже около часа мы ехали в Форт-Коллинз. Двадцатого числа, в день, когда мама всё рассказала мне, я долго не могла прийти в себя. Шестнадцать лет моей жизни словно обнулились, для того, чтобы всё пошло заново. Не думаю, что когда-нибудь я смогу выразить на словах все мысли и эмоции, которые я прочувствовала в тот день. Удивление, обида, понимание – всё смешалось в ядерный коктейль, который нужно было лишь слегка взболтать для того, чтобы он взорвался. Тогда я проговорила с Иви всю ночь. Я спрашивала у неё, как она могла держаться столько лет, как смогла пережить это, как осилила каждый день видеть меня – единственный уцелевший отпечаток его души – и молчать. Я всегда любила свою мать, но только тогда, когда я узнала всю правду, я смогла понять, насколько она была сильной всё это время. Как можно столько перетерпеть в своей жизни? Смерть любимого человека, развод родителей, отсутствие мужа, знание того, что дочь повторяет судьбу твоего погибшего парня. Я просто не представляю, каких нечеловеческих усилий ей стоило принять, то мое предложение. Тогда, когда я сказала ей, что она больше не может позорить меня и заступаться за меня в школе. Думаю, тогда я окончательно разбила ей сердце, потому что стала ещё на один шаг дальше от неё, но ещё ближе на один шаг к Эрику. Ночью, мне очень хотелось рассказать маме про дневник. Особенно в тот момент, когда я поняла, что после своей смерти, мой отец оставил почти такой же. Но когда я попыталась об этом заговорить, поняла, что не смогу. Если она узнает, что он существует, то обязательно захочет его прочесть. Если она захочет его прочесть, я не смогу ей отказать, и это будет ужасно. Потому что там записаны действительно страшные вещи. – Что ж, смотри мы уже в Форт-Коллинзе. Остается только найти нужную улицу и дом, – мама указала мне на табличку с названием города. Пару секунд я рассматривала слегка заржавевшие буквы на вывеске, а потом вновь почувствовала, как у меня засосало под ложечкой. Уже совсем скоро от моей прошлой жизни совсем ничего не останется. Я засунула руку в карман и нащупала в нём смятый клочок бумаги. Вытащив его из джинсовки, я зачитала для мамы вслух адрес, который был записан на нём. – Включишь навигатор на телефоне или попросим прохожих показать дорогу? – она бросила нервный взгляд в мою сторону, крепко держась за руль. Видимо, она все же волновалась намного сильнее, чем предполагала. – Да, конечно, включу, – я достала свой телефон. Включив интернет и GPS, я задала в настройках адрес «Форт-Коллинз, Энфилд Стрит, 9». Когда телефон проложил маршрут, я передала телефон Иви и отвернулась к окну. Я крепко сжала руки в замок. Так, что белели костяшки пальцев. Я смотрела на происходящее за окном – на то, как колышутся деревья на ветру, как медлительно передвигаются немногочисленные скопления народа на окраине города и на то, как быстро пролетают мимо нас разноцветные автомобили. Я размышляла о том, что в какой-то степени я являюсь частицей этого города. Частицей города, в котором я никогда не была. Правила жизни кажутся порой настолько нестабильными и непонятными. Например, можно быть дочерью человека, которого никогда не увидела и не увидишь, и можно быть небольшой частью большой семьи, разбросанной по всей бескрайней стране – Америке. Отрываясь от рассмотрения пейзажей города, перевожу взгляд на навигатор. Показывает, что до прибытия на место пятнадцать минут. Всего каких-то пятнадцать минут, которые покажутся мне мимолетной секундой или бесконечным часом. Интересно, стоя двадцатого апреля возле своей машины, Эрик испытывал то же самое? Волнительное ожидание, которое станет началом конца. Я поднимаю с коврика свой запылившийся портфель. Пора собирать все вещи – скидываю внутрь наушники, бутылку с газировкой и солнечные очки. Пока перебираю содержимое рюкзака, наталкиваюсь взглядом на свой дневник с черной обложкой и монументальными буквами W.A.W. При виде этого сердце почему-то вздрагивает. – Ты вела когда-нибудь дневник? – затягиваю веревки на портфеле и кладу его на колени. – Что? – полностью погруженная в свои переживания, мама даже не слышит моего вопроса. – Я спрашиваю, ты вела когда-нибудь дневник, как он? Какое-то время она молчит, избегая моего взгляда, а потом все же отвечает: – Да. Знаешь, когда он погиб, я подумала, что если буду выписывать все, что чувствую на бумагу, мне станет легче. – Это помогало? – интересуюсь для того, чтобы понять поможет ли это когда-нибудь мне. – Если бы это помогало, то сейчас твой отец был бы жив, милая. Её ответ прозвучал настолько правильно, что я и не нахожу, что ещё сказать. Молча опускаю взгляд и снова начинаю сжимать пальцы. Косточки тихонько похрустывают, когда поочередно надавливаешь на них. Звук получается очень раздражающим, но я не могу перестать делать этого. Спустя ровно пятнадцать минут, как и обещал навигатор, мы подъезжаем к небольшому двухэтажному дому с ухоженным садиком, гаражом и песчаной пешеходной дорожкой. – Выглядит очень уютно, – выдавливаю из себя я, после того, как мама останавливает машину рядом с домом номер девять. – Это даже непривычно. Их прошлый дом в моей памяти навсегда отпечатался, как не самый дружелюбный, – она вытаскивает ключ из зажигания, но не спешит с тем, чтобы покинуть автомобиль. Нам обеим нужно хорошенько выдохнуть, чтобы приготовиться к этой встрече. Я вздыхаю и первой вылезаю из Форда. Иви немного испуганно смотрит на меня через лобовое стекло, а я махнув рукой, зову её выйти из машины и пойти со мной. Через некое внутреннее сопротивление, через волнение и предрассудки стольких лет – Иви Вольф, все же выбирается из своего автомобиля, и взяв меня за руку, идет в сторону нового дома Харрисов. – Я очень надеюсь, что они дома, – высказываю вслух я и стучу в дверь. Неожиданно для меня, дверь открывается почти моментально. За дверью стоит полноватая женщина, с круглым добрым лицом и недлинными каштановыми волосами. Пару секунд мы молча осматривает друг друга, после чего мама решается развязать разговор. – Здравствуйте, миссис Харрис. Кэтрин не спеша с ответом, внимательно нас осматривает. Она то ли пытается вспомнить кто мы, то ли убедиться в том, что это действительно мы. – Иви? – её мягкий голос слегка вздрагивает. – Да, миссис Харрис, – тихо отвечает моя мать. Пока Кэтрин с наворачивающимися на глаза слезами смотрит на Иви, в дверном проеме появляется еще одно лицо. Седовласый мужчина крупного телосложения сзади подходит к миссис Харрис и спрашивает у жены, что здесь происходит. – Уже прошло столько лет, а я никак не могу научиться закрывать глаза, не видя перед собой всё, что произошло в тот день, – женщина подходит к моей матери, и заплакав, крепко прижимает её к себе. Я не вижу лица Иви, но предполагаю, что в такой момент, она тоже плачет, обнимая Кэтрин. И пока миссис Харрис и моя мама пытаются высказать друг другу всё, что накопилось у них за столь продолжительный срок, я чувствую себя неловко, ощущая как пристально смотрит на меня Уэйн. – Как тебя зовут? – спрашивает мужчина, пытаясь через меня уловить нить происходящих событий. – Вэнди, – на удивление спокойно, отвечаю я. – Вэнди… – мистер Харрис тихо повторяет моё имя, а потом, немного подумав, задает ещё один вопрос. – Не назовешь ли ты мне свою фамилию, Вэнди? Я открываю рот для того, чтобы ответить ему «Вольф», как вдруг замолкаю, почувствовав, что что-то идет не так. Я быстро прокручиваю его вопрос у себя в голове, а потом немного неуверенно отвечаю: – Харрис. Уэйн слегка опешив, чуть подается назад, а я внимательно наблюдаю за тем, как изменяется его лицо. Мама и Кэтрин рядом со мной тоже замолкают, и весь мир словно замирает на секунду для того, чтобы мистер Харрис успел все осознать и сдавленно произнести: – Ты его дочь… Я не знаю, как дальше реагировать. Мне кажется, что Уэйн разозлился обстоятельству того, что я существую и сейчас стою на пороге его дома. На секунду я начинаю чувствовать себя девятнадцатилетней Иви, которая ровно семнадцать лет назад сообщила Харрисам о том, что Эрик оставил после себя не только разрушения, смерти, ненависть. Моё отъявленное смущение уничтожает миссис Харрис, которая отпустив мою мать, подходит ко мне и легонько приобнимает меня. – Ты очень красивая, Вэнди, – она слегка поглаживает мои волнистые волосы, внимательно рассматривая черты моего лица. – Правда, ты совсем непохожа на своего отца. Вся пошла в Иви. Я улыбаюсь одними уголками губ и оборачиваюсь на маму, которая со все ещё несошедшими слезами на глазах, наблюдает за мной и матерью Эрика. Всё это так трогательно и так непредсказуемо. Я не знаю, почему раньше я не задумывалась о том, где и как живут родители моего отца. Наверное всегда, когда я спрашивала об этом, Иви уходила от ответа, и я забыла об этом, потому что она пыталась дать понять мне, что встреча с ними невозможна и лучше бы мне думать о каких-нибудь более важных вещах. – Что ж, чего мы здесь стоим на пороге, – проронила миссис Харрис. – Пройдемте в дом. И мы все вместе просочились в дверной проем и оказались внутри дома. Машинально оглядываясь по сторонам, я сразу же признала, что всё в доме очень простое и маленькое. Маленькие полочки, шкафики, тумбочки, горшочки с растениями. Всё было таким крохотным, но в то же время лаконичным и уютным, что мне начинало казаться, что я с самой первой минуты признала этот дом родным. Мы все прошли в столовую. Кэтрин разогрела чай и начала кормить нас апельсиновым пирогом. Уэйн оттаял по отношению к нам не сразу, но самое главное, что я осознала – он не был зол. Не злился на меня или на маму, за то, что мы приехали, вторглись в их обычную жизнь. Просто ему требовалось время, чтобы принять всё это. Принять, что в этом мире он – дважды дедушка. Дедушка маленькой Эрики Харрис и уже почти взрослой Вэнди Харрис-Вольф. Всё это время на протяжении семнадцати лет миссис Харрис, втайне от своего мужа писала письма к моей матери. Сначала она спрашивала о моем детстве. О том каково это растить меня одной и во многом ли мы с матерью нуждаемся. Чаще всего Иви от всего отмахивалась и говорила, что она справляется. Кэтрин, как и обещала, переводила немного денег на счёт моей мамы раз в месяц. Поразительно, как всё это время мистер Харрис не замечал жизни, которая зародилась буквально у него под носом. Было бы можно сослаться на то, что он просто не хотел всего этого видеть, замечать, чувствовать и участвовать в этом. Но потом я поняла, что это неправда. Эрик всегда положительно отзывался о своих родителях, и он любил своего отца. И его отец тоже его любил. Любил и после смерти, и после убийств, и после всего, что Реб взвалил на его плечи. Уэйн никогда не говорил на публике о своем сыне, не давал интервью и избегал вопросов об Эрике, но возвращаясь с работы домой, он всегда доставал с верхней полки своего шкафа альбом с его фотографиями. Он дрожащими пальцами перелистывал листы с изображениями маленького человечка, взгляд которого с каждым годом становился все тяжелее и тяжелее. В отличие от Клиболдов, Харрисы никогда не появлялись на публике. И от этого все думали, что они забыли. Справились. Вынесли Колумбину из своей головы, словно мусор. Но это ложь. На самом деле Эрик Дэвид Харрис навсегда оставил свою свинцовую печать в их сердцах. В сердцах всех, кто его когда-либо знал. И во все времена после 04/20/99 были, есть и будут появляться люди, которые не дадут именам Эрика и Дилана остаться лишь прахом, порхающим над Литтлтон и двумя крестами, вырванными из общего мемориала. Они навсегда останутся в первую очередь людьми. Людьми, которых я и вы ежедневно ломаем.