Back To School

23 апреля 1999 года

После произошедшего двадцатого числа, в Литтлтоне резко похолодало. На следующий день после стрельбы неожиданно выпал снег. Последующие дни не становились теплее, словно Дилан и правда был «солнечным мальчиком», который, вместе со своей ужасной смертью, забрал всё тепло. Я помню, что проснувшись утром двадцать третьего апреля, меня жутко знобило. Температура поднялась не очень сильно, но я всё равно чувствовала себя отвратительно. Вероятно из-за того, что беспросветная апатия вызывала во мне внутреннее отторжение. Не было никаких сил на то, чтобы лечиться и следить за собой. Я переживала только о том, что что-то может случиться с ребенком. Стрельба в Колумбине значительно встрясла ту рутину, в которой варился весь город. Я не смогла толком поговорить со своими родителями о том, могу ли я родить. Отец вечно был не в духе, а с мамой мне никак не удавалось завести разговор на эту тему. Поэтому мне не оставалось ничего, кроме как принимать решение самой. И спустя двое суток непрерывных раздумий, я поняла, что мне нужно это. Что я должна родить. Потому что этот кошмар настолько неожиданно ворвался в мою жизнь, что я просто не могла сразу всё осознать. Я хотела, чтобы в моей жизни навсегда осталась частица Эрика Харриса. Потому что он никогда не станет для меня хладнокровным массовым убийцей. Никогда. Для меня он будет лишь застенчивым двенадцатиклассником, который любил быструю езду, звезды и немецкую музыку. Все кругом обвиняют в произошедшем исключительно Реба и Водку. Я знаю, что и сам Харрис писал в своем дневнике, что люди должны винить только их двоих. Что никто больше невиноват. Но это неправда. Всё мы здесь виноваты. И я, и родители Эрика и Дилана, и их одноклассники и коллеги по пиццерии. Мы все дали этому случиться. Мы все не заметили того, что у этих двоих реальные проблемы. И мы все промолчали даже тогда, когда они взломали грузовик, когда Клиболд принес на работу бомбу, и когда Ребел изнасиловал меня. Много лет спустя после этих событий любимая группа Эрика и Дилана напишет о них песню, которая будет называться «Free Your Hate». Песня начинается со строчки – «Молчание – это золото» и совсем не сразу до меня дойдет истинный смысл этих слов. А заключается он в том, что если бы люди стали говорить друг с другом, стали высказывать свои опасения, то ничего бы не произошло, потому что тогда бы паззл сложился воедино. Но все выбрали самый простой путь – промолчать. И наше молчание действительно оказалось их золотом… Но сейчас все же стоит вернуться к двадцать третьему апреля. Это был день, когда на одном из холмов, плотник возвел пятнадцать деревянных крестов. Именно не тринадцать, как потом значилось на школьной доске памяти. Не тринадцать, как в конечном счете осталось на их мемориале, а пятнадцать. Истинное количество жертв павших двадцатого апреля. Кресты поставили с самого утра, и к обеду эта новость уже разлетелась по городу. Я узнала о крестах из выпуска новостей и от Кэтрин, которая увидела их на холме, когда ехала на перерыв. Разумеется, я, узнав об этом, не могла думать ни о чем другом, кроме того, чтобы непременно туда попасть. Это должно было стать своего рода прощанием, ибо другой возможности проститься с Эриком не было. Никто не собирался устраивать для него прощальную церемонию, поэтому этот мемориал стал моей последней надеждой. Несмотря на плохое самочувствие, я собиралась пойти туда в этот же день. Правда я понимала, что если пойду пешком, то совсем расклеюсь, поэтому решила попытаться уговорить кого-нибудь свозить меня. Я знала, что говорить с отцом бесполезно, ибо он точно бы мне отказал. Я собиралась поговорить насчет этого с матерью, но очень к месту вспомнила, что сегодня пятница, а значит, Кэт сможет пораньше отпроситься с работы и отвезти меня. Я нашла свой мобильный и набрала номер подруги. После пяти монотонных гудков, Хопкин все же ответила: – Ивс? Что-нибудь случилось? – Да, нет. Вроде бы ничего, – ответила я, пытаясь не выдать голосом простуду. Узнай тогда Кэтрин, что я заболела – она бы уж точно запретила мне выходить из дома. – Я просто хотела тебя попросить тебя кое о чем. – Я тебя слушаю, – брюнетка немного насторожилась. – Я… Ты… Ты можешь отвезти меня? Отвезти на мемориал. В трубке воцарилась тишина. Кэтти молчала секунд тридцать, а я не смела прервать её раздумья. – Уверена, что хочешь? – наконец, спросила Хопкин. – Да, абсолютно, – поспешила заверить я. – Ты пойми, я больше никак не смогу попрощаться с ним. А мне, – голос немного дрогнул, – мне это очень нужно. – … Ну, хорошо. Я заеду за тобой через два часа. Будь готова. – Спасибо тебе, – ответила я и отключилась. Я упала на шелковую постель, раскинув руки в стороны. Я смотрела на выбеленный потолок своей комнаты и думала о том, что мне предстоит сегодня. Я должна была попытаться немного привести себя в порядок, потому что изо дня в день ходить в старых растянутых свитерах и с красными, опухшими от слез, глазами, было уже невозможно. Я ежесекундно пыталась убедить себя в том, что пора уже начинать пытаться брать себя в руки. Нужно пытаться возвращаться в реальность, как бы больно это не было. Пока что у меня очень плохо получалось. Когда я выходила на улицу, я вздрагивала каждый раз, как прохожие произносили слова «стрельба, колумбайн, 20 апреля» и особенно, когда кто-нибудь говорил фамилию Эрика или Дилана. Не было еще ни дня, чтобы я не пересмотрела прощального видео Ребела. Когда я оставалась дома одна, я прокручивала его десятки раз, лишь бы снова почувствовать его присутствие. Лишь бы снова слышать, этот дрожащий голос. Лишь бы снова видеть этот замученный взгляд. Но наверное, я не могла прийти в себя, потому что не могла перестать себя винить. С каждым днем я все более отчетливо видела свои упущения, и от этого-то с каждым становилось все поганее. И я замечала, что моим родителям всё это давалось нелегче, чем мне. Особенно остро всё воспринимал папа. Он думал, что если он полицейский, то он может защитить всех и вся. Думал, что то, что однажды я пересеклась с Эриком Харрисом – это исключительно его ошибка. Потому что он позволил этому случиться. И поэтому, глядя на это всё – я была просто обязана взять себя в руки. Мне было необходимо хотя бы пытаться реабилитироваться, пытаться начать жизнь заново или хотя бы вернуться к тому, что было раньше. Я должна была не сдаваться, потому что Ребел позволил себе сдаться и теперь от него ничего не осталась. Его дурная мнимая слава – не в счёт, потому что все знают его лишь, как психопата, как убийцу. И почти никто на всем белом свете не знает его, как человека. И для того, чтобы хоть кто-то хранил память о нём, чтобы никто больше не страдал, чтобы у меня смог родиться ребенок, такой же умный, каким был его отец, когда дело касалось учебы или математических знаний, для всего этого – я должна была не сдаваться. *** Кэтти приехала без опозданий и в десять минут пятого, мы уже неслись по Запад-Минерал авеню. Я куталась в осеннее пальто, глядя на мелькающие пейзажи за окном. Невозможно было не заметить, как Хопкин осторожно поглядывает на меня боковым зрением. – Как ты вообще? Держишься? Я невольно вздохнула, пытаясь собраться с мыслями и придумать более утешительный ответ на этот вопрос. – Если честно, пока что не очень, – ответила я, развернувшись к брюнетке лицом. – Спасибо тебе за поддержку, Кэт. Без вас всех я не знаю, что бы делала. – Не благодари, – пробурчала в ответ Кэтрин. – Ты невиновата. – Я виновата, – резко ответила я. – Я не верю в эти паршивые слова о том, что все было неизбежно. Всё в этом мире можно изменить, понимаешь, Кэтти? Всё. – Я понимаю, но вместе с тем хочу сказать тебе, что ты не можешь винить себя до конца своей жизни. – Он не оставил мне другого выбора – почти шепотом ответила я, глядя в окно на приближающийся мемориал. Рядом с холмом стояло около десятка машин. Рядом с крестами мельтешило отнюдь не мало народу, что в принципе, было неудивительным. Наверняка большинство родственников погибших пришли посмотреть на дань памяти всех жертв. – Что ты готова? – спросила Кэтрин, припарковав машину и поставив её на ручник. – Надеюсь, что да, – ответила я, глядя на холм. Мы вышли из салона и направились к мемориалу. То как молчаливо возвышались кресты на фоне пасмурного неба, уже заставляло сердце болезненно вздрогнуть. Хопкин для поддержки взяла меня под руку. Чем выше мы поднимались, тем громче слышался плач, который раздавался с разных сторон мемориала. Народу было действительно много – люди несли цветы и клали их у ножек крестов. Ещё издалека я заметила, каким одиноким даже в этом строгом ряду, выглядел крест расположенный прямо по центру – там не было ни цветов, ни людей, которые бы оплакивали погибшего. Это был крест Реба. Когда мы с Кэт наконец оказались в самом центре мемориала, я стала внимательно изучать крест Харриса. Его поставили совсем недавно, но на нем уже было выведено несколько оскорбительных надписей. «Сукин сын», «Антихрист», «Ничтожество» – слова больно въевшиеся в моё сознание. Когда я увидела их, я обернулась лицом к Кэтти, и поняв, что она видела всё то же самое, разрыдалась ей на плечо. Холодный ветер блуждал по холму. С каждой минутой я чувствовала, что мне становится всё сложнее и сложнее прийти в себя. Что всё это на меня давит. Мне хотелось убежать и остаться здесь навеки одновременно. Убежать хотелось от всех озлобленных людей, от ругательств, но остаться хотелось не меньше. Остаться с этим единственным светлым понимаем того, что Ребел, как и любой другой – лишь жертва. – Пойдем, найдем крест Дилана, – шмыгая носом, попросила я. Хопкин не пререкаясь, двинулась со мной в правую сторону. Пока мы шли, я вчитывалась в имена неизвестных людей, которых свинцовым пулями отправил на тот свет Эрик Харрис. Рэйчел Скотт, Кори ДеПутер, Мэтью Кетчер – все они совсем юные, ещё ничего не познавшие в этом мире, расплатились за нашу ошибку. Крест Клиболда был почти в самом конце. Когда мы с Кэт подходили к нему, я заметила женщину с темными волосами лет сорока пяти. Она стояла возле креста Дилана с черным маркером в руках. Я насторожилась и решила подойти поближе. Стоя уже совсем рядом с ней, я заметила, как она выводит надпись «I HATE YOU». – Зачем вы делаете это? – не выдержав, спросила я. – Зачем? – резко развернувшись, повторила женщина. – Этот сученыш убил мою племянницу. Мою совсем юную, подающую надежды, племянницу… Ей было всего семнадцать лет, и она могла столько всего сделать в этом мире, а теперь! Что теперь? Теперь над ней захлопнется крышка гроба, и все из-за этих двух уродов, которые возомнили, что они чем-то лучше блять других! И кто-то ещё смеет спрашивать у меня зачем я это делаю? – Ваши гневные надписи ничего не изменят, – сдерживаясь из последних сил, отвечала я. – Они не вернут вашу племянницу, а так вы лишь еще больше накаляете обстановку. У этих ребят были родители, вы не думаете об их чувствах? Вы не думаете о том, что будут испытывать они, когда увидят всё это? – А мне плевать, – вспылив, закричала незнакомка. – Если всё, что они смогли – это вырастить монстров, то им мало сгореть в Аду за такое. От её гневных ответов закружилась голова. Я заплакала. Кэт крепко сжала меня в объятьях и совершенно ровным безэмоциональным голосом произнесла фразу, которую впоследствии написали на кресте Водки: – Ненависть порождает ненависть. И говоря это, я имею в виду не только их, но и вас всех. Произнеся это, она собиралась повести меня обратно к машине, но я попросила ещё раз взглянуть на крест Харриса. Подруга привела меня обратно. Замерзшими пальцами я коснулась фотографии Эрика так, словно могла прикоснуться к нему самому. Слезы буквально душили. Снова потеряв самоконтроль, я упала на колени перед его крестом и зарыдала. Завидев это, Кэтрин моментально подскочила ко мне и стала поднимать меня с холодной земли. – Господи, Иви, в твоём положении, – сказала она, и я моментально оглянувшись по сторонам, отметила, что пару человек резко повернулись в нашу сторону, услышав эту фразу. Среди этих людей я увидела пухлолицего Криса Морриса, который засунув руки в карманы, стоял рядом с соседним крестом. Поняв, что я смотрю на него, он подошел ко мне и Кэтти. – Привет, Иви, – опечаленно произнес он. – Привет. – Как ты? Приходишь в себя? – спросил он так, словно задавал дежурный вопрос. – Нет, – холодно ответила я. – А ты? – Нет, – раздосадовано ответил Моррис. – Ладно, знаешь, мы уже уходим, так что удачи, – поспешно протараторила я и потянула Кэтрин к машине. – Держись, Иви, – сказал парень мне вслед. Мы с Хопкин спустились от мемориала к её машине в тишине. Девушка открыла двери, и мы забрались в салон. Кэт включила печку, чтобы отогреться, и спросила: – Отвезти тебя домой? – Да, но прежде знаешь. Мне нужно в ещё одно место. *** Я несколько раз постучала в железную дверь. Ответа не последовало, поэтому я постучала ещё раз. Снова тишина. Я обернулась на брюнетку, которая наблюдала за моими действиями из машины. Увидев её недовольный взгляд, я отвернулась и снова постучала. – Уходите, – раздался голос с другой стороны двери. – Мы не общаемся с журналистами и не даем никакой информации. – Извините, мне ненужно интервью. Это… это Иви Вольф. У меня есть очень важная информация для вас. – Немедленно уб… – озлобленно начал говорить голос, но неожиданно прервался и дверь распахнулась. – Иви? Это правда ты? За дверью стоял Кевин старший брат Эрика. Мы пересекались с ним лично несколько раз в доме Харрисов. – Здравствуй, Кевин. Могу я войти? Юноша выглянул за мою спину, несколько секунд разглядывал Хопкин, сидящую в машине, а потом пошире растворил дверь: – Проходи. Осторожно ступая, так словно я была здесь первый раз, я вошла в дом. Кевин закрыл за мной дверь и рукой указал мне на кухню. Опередив меня, он шел первым, а я медленно плелась за ним. Отчего-то меня охватил дикий страх того, что сейчас может произойти. Когда, я наконец вошла на кухню, Харрис оповестил родителей, махнув на меня рукой: – Тут Иви пришла. Харрисы сразу подняли на меня головы. Кэтрин, завидев меня, сорвалась с места и подбежала ко мне. – Иви, дорогуша, – она, плача, сжала меня в объятьях. Не выдержав такого момента, я тоже разрыдалась. Простояв так с минуту, мама Реба отпустила меня, продолжая разглядывать моё лицо. – Как ты себя чувствуешь? – Не очень хорошо, миссис Харрис, – честно ответила я, оглядывая всех членов семьи Эрика. – Я хочу выразить вам свою поддержку. Я даже не представляю, как вам сейчас нелегко. И… – в горле, словно ком застрял. – И вы действительно очень сильные люди. Я могу только восхищаться вами. – Спасибо тебе, – отстраненным голосом ответил Уэйн. – Но я сразу должна вам сказать, что я пришла не совсем для того, чтобы сказать об этом, – я закусила губу, думая о том, как лучше озвучить мои дальнейшие мысли. – Я пришла, чтобы кое-что сообщить вам. Лицо Кэтрин отразило испуганную гримасу. Она неотрывно смотрела мне в глаза, спрашивая: – Что-то случилось? Я глубоко вдохнула и выдохнула. Мысленно досчитала до десяти и поняв, что ещё больше оттягивать этот момент бесполезно, начала говорить. – Я беременна от Эрика. Срок уже чуть больше месяца. Лица всех присутствующих в комнате выражали абсолютный шок. Я не знала, как расценивать эту реакцию и что дальше говорить. Мне было страшно. А последующая фраза отца Ребела сделала ситуацию ещё хуже: – Откуда нам знать, что этот ребенок его? Может ты просто на фоне того, что вы какое-то время встречались с… с ним, забеременела от неизвестно кого и теперь пользуясь тем, что он погиб хочешь вытрясти с нас деньги? – Нет-нет… – я опешила. – Этого даже в мыслях у меня не было. И я и не думала просить у вас деньги. Просто решила, что вы обязаны знать, что у вас может родиться внук или внучка, – на глазах проступили слезы обиды. Обиды за себя и за Реба. За нашего ребенка. – Иви… – протянула мисс Харрис. – Ты не хочешь сделать аборт? – Нет, Кэтрин, не хочу, – слезы невольно стекали по щекам, но я старалась говорить, как можно тверже. – Я теперь точно уверена в том, что я буду рожать. И если вы никак не хотите участвовать в жизни этого ребенка, то это ваше право. Самое главное я вам сказала. Быстро развернувшись, я пошла прочь из злосчастной кухни. Уже почти на выходе, меня догнала мама Эрика. Она схватила меня за руку и некоторое время просто плакала рядом со мной. Я не торопила её, молча ожидая того, что она скажет. – Если ты хочешь, то рожай. Никто не может лишить тебя этого права. Если ты родишь, то поставь нас в курс дела. Раз в месяц мы будем высылать тебе немного денег, потому что я знаю, что он действительно отец этого ребенка. Нам видимо слишком долго и дорого придется платить за все его ошибки, но такова участь родителей… – Хорошо, миссис Харрис. Спасибо вам за то, что понимаете меня. – Да-да, только, Иви. Я должна тебя попросить об одном. Не афишируй нигде, что это его ребенок. Пожалуйста. Дай ему свою фамилию, а на вопросы о том, где его папа отвечай какой-нибудь прекрасной сказкой о мужественном герое, погибшем в армии. Не говори ему, что его отец – Эрик Харрис, – и после этих слов, она вновь расплакалась мне в плечо. Я приобняла эту сломленную жизнью женщину. Кто бы что не говорил – я уважала её. Уважала за её силу воли, за то что она не сдалась, за то что смогла понять меня. Мне не оставалось ничего иного в тот момент, кроме как сказать ей, что этот ребенок никогда не узнает имени его отца. Мне пришлось пообещать, что я смогу сохранить эту тайну. Тайну того, что тот самый неудачник из старшей школы Колумбайн, которому «не давали телки» и «у которого не было друзей кроме длинного светловолосого чудика», что на самом деле, он умер любимым своими друзьями, своей семьей, мной. Что двадцатого апреля Эрик Дэвид Харрис умер отцом.