Солёным привкусом идеального сердца. Сборник

      На одной из знаменитейших рек кололся лёд. Огромные многослойные глыбы, припорошенные сверху снегом, настолько ненастоящим и ровным, будто бы кто-то специально рассыпал пенопласт, сталкивались друг с другом, толкались, крошились, но продолжали плыть по течению. Волны, подхватываемые ледяным ветром, с оглушительным рёвом обрушивались на них, смывали снег и неестественно белым светом переливались в лучах обезжизненного солнца. Льдины медленно и лениво двигались к горизонту. Туда, где, взмахивая широкими крыльями, пытались перекричать реку глупые птицы, встретившие за свою жизнь такое количество рассветов, что этот наверняка казался им очередным, привычным и мало отличающимся от прошлых. Им. Глупым птицам.       Там, на набережной, стояла какая-то конструкция, напоминающая собой две смотровые вышки, соединённые деревянной площадкой, на которую взобраться можно было только по ржавой лестнице с облупившейся краской. Мы стояли у самого края, того, что ближе к реке, и наблюдали за целующейся на ступеньках парой. Парень и девушка, никого вокруг себя не замечающие, счастливые и семнадцатилетние. Влюблённым всегда семнадцать лет. Мы стояли у самого края, того, что ближе к реке, и мечтали. Я без умолку болтала о том, что буду здесь жить, а ты будешь приезжать ко мне в гости, и мы вместе будем гулять по этим родным, но до тупой боли чужим улицам, где в тот рассветный час по одному из центральных мостов проехалось от силы десяток машин. Мне было семнадцать лет.       Каждый год в конце августа, в последнюю неделю или последние несколько дней, когда стоит невыносимая духота, а ближе к ночи становится прохладно и хочется закутаться в плед, но всё равно остаться на улице, меня посещает одно ощущение… прекрасное и мерзкое. Я чувствую, что чудо закончилось. Но не до конца, а почти. Как будто оно змеёй довольно-таки холодного ветра пробирается в волосы, под кожу, под одежду, обнимает тебя. А потом, уже точно в последнюю ночь, вдруг исчезает, отпускает. И ты, подобно безумцу, пытаешься хотя бы на несколько минут задержать его у себя в руке. Бесполезно. Осень дышит тебе в затылок. Осень ловит тебя в свои объятия. И всё исчезает. В последнюю неделю августа мне хочется реветь. До исступления. Каждый день чувствовать, как твоё чудо, твоя свобода умирает – невыносимо. Я обожаю осень. Но чертовски ненавижу отпускать лето. И сейчас, в этот переходный момент, когда одно время года неистово и яростно пытается скинуть с пути другое, ты вспомнила о том рассвете.       Два года прошло. Я пью кофе по утрам в каком-то ламповом кафе, где за окнами каплями рассыпаются о плиточную кладку цветных тротуаров привычные этому городу дожди и высятся четыре поддона с грязными от пыли искусственными розовыми цветами. Из старого магнитофона, что стоит под одним из двух столиков, льётся джаз, а с потолка свисают несколько ламп, отражающихся кругами на матовых чёрных стенах и в стёклах фоторамок. Я в городе, который пропитан вдохновением ровно настолько, насколько омыт ливнями и окутан ветрами. И ты, находясь по ту сторону спутанных линий проводов, по ту сторону железнодорожных путей, по ту сторону моей жизни, не понимаешь, что ещё нужно для счастья.       Я сейчас тоже нахожусь по ту сторону. По ту сторону жёлтой линии в метро. Говорят, поезда способны разгонять скорость, при которой с человека срывает одежду. Там вдалеке, где загораются рыжим сигналом огни, освещая темный туннель, эхом разлетается закладывающий уши звук. Поднимается сильный ветер, такой, от которого ты куталась в мой шарф в безрезультатной попытке согреться. Такой, к которому я упаду в объятия с гораздо большим удовольствием и страстью, нежели к какому-то парню. Такой, который в считаные секунды усмириться, окажется приручённым от прикосновения ко мне. Это обязательно произойдёт секундами позже, как только мешающие, случайные люди, спешащие по своим делам, покинут платформу, оставив нам непозволительно интимную близость, оставив нас наедине друг с другом. А потом двери пустого вагона с почти стёртой красной надписью: «не прислоняться» захлопнутся, и он снова потеряет контроль, потому что в этот момент его лишают самого дорого, самого важного, самого… И пусть я ещё не знаю, до какой станции сегодня еду, и пусть я ещё не знаю, в каком кафе пью завтра кофе, и пусть я ещё не знаю, как буду дальше жить, но наверняка знаю одно: там, на набережной, всё так же будет стоять какая-то конструкция, напоминающая собой две смотровые вышки, соединённые деревянной площадкой, на которую взобраться можно только по ржавой лестнице с облупившейся краской. Кто-то будет стоять у самого края, того, что ближе к реке, и наблюдать за целующейся на ступеньках парой. Парень и девушка, никого вокруг себя не замечающие, счастливые и семнадцатилетние. Кто-то будет стоять у самого края, того, что ближе к реке, и мечтать. А мы вместе будем гулять по этим родным, но до тупой боли чужим улицам, где в тот рассветный час по одному из центральных мостов проехалось от силы десяток машин. Мне вчера, сегодня, завтра — семнадцать. Влюблённым всегда семнадцать лет.