Солёным привкусом идеального сердца. Сборник

И с размахом бесконечности глазами фанатика

Будем вырывать города по ветру,

Всеми правдами брать своё.

Александр Плисакин

      В толпе унылых и мрачных, вечно спешащих по своим выдуманным, несуществующим и, отчасти, ненужным делам людей, я останавливаюсь и поднимаю глаза в небо. Оно – голубое и гладкое – измазано кляксами тяжёлых серых облаков, готовых упасть на землю затяжными ливнями, исполосовано ровными, уходящими вдаль и переплетающимися между собой линиями проводов. Кажется, будто бы оно вот-вот заплачет вместе со мной. Недовольные и жалкие, существующие, а не живущие прохожие что-то бурчат себе под нос, но это тонет в нескончаемом гуле, доносящимся с дороги: визг и скрип шин, гудение старых и выцветших троллейбусов, противный вой сигнализации, рёв мотоциклов и закладывающее уши пиликанье пешеходного светофора. Большой город. Много места. Только мне почему-то здесь так тесно.       Кто-то неосторожный толкает меня, видимо, специально и со злобой. Горячий сладкий кофе проливается из картонного стаканчика с сердечком и пластиковой крышкой на ладонь, парой капель оставляет след на асфальте. Дурацкая и глупая привычка не закрывать эти стаканчики. Дурацкая и глупая привычка пить горячий кофе. Липкая жидкость жжёт руку, расплывается некрасивыми следами на картоне, окутывает этим единственным любимым запахом. Я смеюсь. Громко и истерично. Ещё вчера я шла по этим улицам с компанией друзей. Ещё вчера я была счастлива. По-настоящему. На меня оборачиваются люди, прожигают взглядами и обходят стороной, словно бы считают сумасшедшей. Катитесь к дьяволу!       Вокзал, который вчера был залит лучами заходящего солнца, отражающегося в окнах поездов, стёклах фонарей, бликами играющего на рельсах и ручках чемоданов, сейчас невыносимо молчалив. Только ветер заунывно тянет свою песню, такую родную и, одновременно, такую чужую мне. Никого нет. Сегодня слишком холодно, чтобы ждать прибытия поездов и электричек, а вместе с ними и дорогих кому-то людей на перроне, ведь даже стражи порядка и охрана сидят в машинах и каморках, стараясь лишний раз не выходить. Одиннадцатое мая две тысячи семнадцатый год, десять градусов выше нуля.       Я стою в центре платформы. Эти обшарпанные, выцветшие и местами заляпанные стены, пропитанные слезами и пылью, словно бы прячут внутри огромного мира фальшивых людей то искреннее, что обесценилось в его пределах до безумного шоу из испорченных чувств. Ветер поднимает вверх волны песка, катит их по рельсам до тех пор, пока на горизонте не теряется из вида, запутывается в моих волосах, вскидывает подол пальто и усиливается в несколько раз. Скрипучий женский голос сообщает в динамики о прибытии электрички, следующей до столицы. Где-то сзади слышится гудок. Стеклянные двери вокзала распахиваются, выпуская на улицу ленивых и сонных людей с большими сумками. Их голоса возвращают к жизни опустевший вокзал, но тонут в равномерном стуке колёс подъезжающей электрички о рельсы. Тук-тук… Тук-тук-тук… Тук-тук…       Электричка тормозит и гостеприимно раздвигает двери прямо передо мной. Она приглашает и терпеливо ждёт. К этому вагону никто не подходит. Из этого вагона некому выходить. Он – пустой и холодный, жаждущий хотя бы кого-нибудь – символизирует то, что сейчас происходит внутри меня. Сквозь грязные окна видно, как кто-то проходит между серыми сиденьями, ни на шаг не задерживаясь. Минутные люди.       Девятнадцать сорок пять. Дверь, выкрашенная в грязный красный цвет, с шипением закрывается, изолируя меня от того, что происходит внутри. Электричка резким толчком трогается с места. В эту самую секунду в окне появляется чёткое сердце из ладоней, которое сложила улыбающаяся девушка. В её огромных круглых очках отражается мой удивлённый взгляд и несколько обнимающихся людей. Кажется, они самые счастливые сейчас. Электричка медленно отъезжает, а яркие рыжие волосы девушки мелькают в этой серости подобно маяку. Я срываюсь с места и пробегаю несколько метров до тех пор, пока дверь этого вагона находится в зоне видимости. Проехав под небольшим железным мостом, электричка приближается к горизонту и исчезает, оставляя после себя лишь ледяной ветер напополам с горьким осознанием того, что в дверях никого не было. Жалкая попытка почувствовать себя не одинокой.       Провожающие ещё немного машут руками, рождая в самих себе надежду, а затем душат её, возвращаясь в здание вокзала и ёжась от холода, вновь оставляя меня наедине с собой. Через небольшой металлический забор, отделяющий парковку, ловко перепрыгивает какой-то парень. У него в руках включенная камера и белый одуванчик на длинном тонком стебле, который обычно пачкает кожу, оставляя желтоватые, будто болезненные, следы. Парень улыбается и останавливается напротив меня. Я машу рукой в камеру, а он дует на одуванчик, заставляя рассыпаться на тысячи белых парашютов, лавирующие на ветру. Завораживает. Они сталкиваются друг с другом, качаются из стороны в сторону, но затем резко осыпаются на асфальт, словно бы кто-то обрезал все невидимые нити, за которые они были подвешаны на пальцах этого парня. Я оглядываюсь в бессмысленных попытках увидеть его. Напротив меня больше никого нет. Точно так же, как нет частичек одуванчика на платформе. Призрак моей памяти.       Ветер снова затягивает свою песню, донося до меня запах жвачки и почти растворившиеся небольшие облака белого дыма. Из груди вырывается истерический смех. Он перекрикивает ветер, разлетается по платформе и эхом отскакивает от стен, гуляя по платформе. Жутко громко. Смех обрывается с новым потоком белого дыма. Я оборачиваюсь, сильнее сжимая в ладони стаканчик с недопитым кофе. У лестницы парень затягивается вейпом, смотрит куда-то в сторону и выдыхает сносимый ветром дым. Он явно задумался о чём, немного щурится и взъерошивает рукой волосы. Что в его мыслях? Что привлекает его в том здании? Он крутит в руке вейп, медленно поворачивается и, заметив меня, растягивает губы в улыбке, отчего становится похожим на кота. Грань между происходящим здесь и сейчас и воспоминанием стирается с неимоверной скоростью. Затяжка. Густой белый дым окутывает его. Глоток остывшего кофе. Дым рассеивается, ничего и никого не оставляя после себя.       Я качаю головой, сама себя убеждая в собственных заблуждениях. Эти люди были здесь вчера, сегодня же каждый из них в своём городе за много километров от меня. Сегодня меня гложет одиночество, тоска и ужасное, невероятно сильное чувство опустошённости. Большой город. Много места. Только мне почему-то здесь так тесно. Я ухожу с вокзала, по пути выкидывая картонный стаканчик из-под кофе с сердечком и пластиковой крышкой. Недовольные и жалкие, существующие, а не живущие прохожие что-то бурчат себе под нос, но это тонет в нескончаемом гуле, доносящимся с дороги: визг и скрип шин, гудение старых и выцветших троллейбусов, противный вой сигнализации, рёв мотоциклов и закладывающее уши пиликанье пешеходного светофора. Добро пожаловать в привычный мир с послевкусием счастья и запахом цитрусового кальяна. Каждый взгляд проходящего мимо жалит в спину, как будто бы выстрел. Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, сколько будет в этом смысла. В толпе унылых и мрачных, вечно спешащих по своим выдуманным, несуществующим и, отчасти, ненужным делам людей я останавливаюсь и поднимаю глаза в небо.