Оксюморон.

Алан. Машину оставили в километрах пяти, в пыльных развалинах поселения, название которого, наверное, осталось только на старых довоенных картах. По холодку, пока еще тяжелое изматывающее солнце не раскочегарилось, они добрались за полчаса, возможно, это мысли, тягучие и цепкие, съедали время, непрофессионально отвлекая мужчин от их работы. Затрещал «Азарт». - Плут, прием, - мужчина отцепил рацию от кармана черной потрепанной жилетки, такие модели устарели уже лет пять как, но она была счастливой. Сдернул с лица грязно-серую от пыли арафатку. - Расист прием, это Плут. - Босс, утречко доброе. Тут такое дело, колонна вышла минут пятнадцать как. Пока доедут, пока туда-сюда, у вас часа три есть. Плут прием. - Мы на месте. Что с Лучиком и Лазарем? Расист. - Связи нет, сигнал со спутника пойдет для них через минут пять. Но мне кажется, босс, сегодня не ваш день. Плут. «Я тоже так думаю»- пробормотал мужчина. - До связи. Расист. Они остановились на небольшом возвышении. Впереди была мертвая земля, убитая жадностью и злостью, пропитанная смертью и бессмысленной болью. Они пришли с Востока, солнце врезалось в спину, освещало мертвый камень долины с желто-зелеными проплешинами травы, скелеты разрушенных домов, чьих-то жизней, которые когда-то казались важными и священными. - Я думаю, их держат вон там, - мужчина снял с плеча «АСР» и ткнул дулом автомата на север от грязно-белых двухэтажных коробок. – Кто остался. Пятнадцать мальчишек-наемников пропали недели две назад, плевать, если бы не одно «но», среди них был чей-то сын. Предложений о выкупе, обмене не поступало, решили направить других, только более дорогих. Осы были по карману не всем, здесь деньги нашлись. - Ну что, двинули, чем быстрей начнем, быстрее… - Сплюнь, не надо нам этого. Пиаф, ты хочешь уйти? - Хочу, Плут, – мужчина задумчиво обернулся на солнце, которое еще не слепило, но с каждой секундой становилось все опаснее. – Очень хочу. Даже если их и ждали, то пройти труда не составило бы, экономные автоматные очереди подбрасывали безликие дерганые фигуры, шлепали их на землю в глупых неестественных позах. Тысячи раз просмотренный танец под неменяющийся аккомпанемент. Метров за двадцать от ямы сшибала с ног невероятная вонь: гной, кровь, нечистоты, боль и страх. Он никак не мог привыкнуть к ней, каждый раз она выжигала на нем уродский след, снилась по ночам и преследовала в жизни. Вся гниль человеческая заключалась у него в этом запахе. И не стереть ее, не забыть никогда. Пиаф присел на корточки около черной зловонной дыры. - Ребят, есть кто живой? - А ты иди, проверь, – укусить, хоть в последний раз. - Лучше вы к нам, воняет. Сколько вас осталось? - Алиев живой? – Плут брезгливо натянул на лицо платок, не в силах заставить себя подойти близко к этому смраду. Пиаф неодобрительно фыркнул. - Почти, – прокричали из ямы. - Помоги, командир. Мужчины схватились по краям деревянной решетки и отбросили ее в сторону с глухим звуком. - Так сколько вас? - Трое ходячих и Алиев. - Вот и хорошо, что Алиев, встаем на лыжи мальчики и погнали. - Сын собаки, - щелчок и каркающий голос заставили обернуться в секунду. Калашников чуть подрагивал в узловатых пальцах, но понятный и родной до боли, он не пугал, а вот от глаз, полных ненависти и темноты, становилось жутко. Сколько этой женщине - тридцать, сорок? Почти старуха, в черном платке, бесформленном балахоне – безликая пустая оболочка, бывшая когда-то человеком. Такая выстрелит в спину, она не даст уйти ценой своей жизни, жизни своих детей. Нож вошел в горло легко, выгоняя толчками черную кровь из растерянного рта. Вскрик. В тени развалин парнишка в коротких рваных штанах, босой, крепко прижимал к себе пластиковую бутылку с водой, его взгляд непонимающе замер на затихшей женщине. Он пока еще человек, ненадолго. Плут перевел на него взгляд, чуть дрогнула рука. - Не надо, Плут, – Пиаф мягко отвел дуло в сторону…

***

Каждый раз, проходя по этим пустым гулким коридорам, ему казалось, что из-за угла должен появиться Феликс Эдмундович, улыбнуться ему и обязательно сказать: «Уважаемый, если вы еще не сидите, то не ваша заслуга, эта наша недоработка». Время здесь остановилось, замерло там, в начале кровавого века. Солидные дубовые двери кабинетов, латунные таблички с фамилиями людей, в чьих руках была власть, чьи слова могли уничтожить или спасти десятки, сотни, тысячи жизней, все зависело от этажа. Он шел по предпоследнему, еще не боги, но уже не смертные. Крупный мужчина тяжело откинулся в кресле. Оттянул и так неплотно прилегающий узел черного широкого галстука. Полные неприятные губы недовольно поджались, нездоровые красные пятна стали ярче, уродуя еще больше некрасивое лицо, которое было столь же противоречиво, как и поступки этого человека. Вся жизнь из крайности в крайность, стратег на грани фола, от гениальности до психопатии, жестокий и злопамятный на работе, дома - заботливый муж, трогательный дед, хозяин двух персидских кошек. - Что-то сердце шалит последнее время, – пожаловался он. Плут не ответил, прикрыл глаза, покатал на языке коньяк. – Послать все к чертям собачьим и уехать под Рязань. Там такая красотища: птички поют летом, зимой - тишина, аж в ушах звенит. А знаешь, какая там рыбалка? - Нет. Коньяк хороший. - Хороший? Обижаешь, ему век, плюс минус пару месяцев. Чувствуешь дух войны? - Уже нет, – мужчина выпил одним махом остатки янтарной жидкости. – Не чувствую уже давно. - Это ты зря на себя наговариваешь. К такому привыкнуть нельзя. Плут вытянул из кармана пачку сигарет, заозирался в поисках пепельницы, потом преувеличенно театрально приподнял брови. - Можешь не играть бровями и глазами не хлопать, жена запретила курить. Я тебя отпущу и певичку твою тоже, ребят пристрою, не волнуйся. Эх, такую группу уничтожил, не жалко? - Жалость оставь жалким, а они достойны сожаления. Я ребят с собой возьму, – Плут сунул пачку обратно в карман куртки. - Ну и сволочь же ты Плут, но тебе отказать я не могу, цени. - Я ценю. - Я уж вижу, избаловал, отказу тебе нет. Смотри, и на старуху бывает проруха, глядишь, найдется смельчак и не ляжет под тебя, что делать тогда будешь? Это жизнь, тут не поразмахиваешь калашом направо налево. - Ляжет, не сразу, но ляжет. Мужчина тяжело вздохнул, ну что взять с такого? - Если передумаешь… Плут отрицательно покачал головой. - Ну хорошо, куда ты сейчас? - На родину матери поеду.

***

Женя. Остатки детства закончились вместе с отъездом Вари в Москву учиться. И несмотря на то, что почти каждую пятницу Женя мотался в город, забирал друга из общежития, они ехали домой, всю субботу вместе, а в воскресенье вечером он Варьку отвозил до областного центра, поближе к городу, сажал в электричку, и тот через два с половиной часа был уже на месте. Он бы его и до общежития довозил, несложно, но тот ни в какую: «Завтра на работу», «Рано вставать», «Тебе еще уроки делать в техникум». Какие уроки в техникуме? И Скайп он освоил, хотя компьютеры эти терпеть не мог, ничего в них не понимал, путался, пугался всего. Мало Вари было, он скучал очень, до слез злых в подушку по ночам. Один раз они дошли до конца, Женька тогда облажался по полной программе, все боялся сделать больно, он так хотел этого и давно. Вопросы глупые, слова ненужные, ласки отчаянные себе не простит. Зря он тогда начал, зря ему ответили. Пускай бы оставалось все призрачной надеждой: а вдруг срослось бы, а вдруг получилось. А может и к лучшему, иначе не отпустило бы никогда. Хитрая это штука – дружба, возможна ли она между людьми, когда один из них сходит с ума от неконтролируемого желания, пытается смириться с тем, что никогда не будет большего, тело не получит желанной разрядки, он не его, не с ним. Возможно ли укротить обиду, эгоистичное желание обладать во что бы то ни стало. Нет, невозможна. Но они сберегли её. Один захотел, а другой смог. Если бы не было Вари рядом, плюнул бы давно и на белый билет, полученный в качестве гонорара за ремонт битой ауди, и на семейную мастерскую, которую и автосервисом язык не повернется назвать, в армию ушел бы, а там на контракт. Но на то они и друзья, когда надо морду вовремя набьют, когда слова нужные скажут. Как он тогда испугался, что Варька руку себе сломал, нет, обошлось, легким вывихом отделался. Тяжело ему было, отец потихонечку все дела на него свалил, когда понял, что сын вырос надежным, стал толковым помощником. Невыносимо было смотреть, как все начало разваливаться, как мастерская, в которой он знал с детства каждый уголок, держал в руках каждый инструмент, загибается из-за отсутствия опыта, сил и просто элементарных знаний. И страшнее было видеть, как отец гробит себя постоянными пьянками, слышать слова врачей о больном сердце и сидеть с матерью на кухне, держать ее за руку и врать, что все будет хорошо, все образуется, потому что он не верил ни единому своему слову. Папы не стало в конце ноября. Снег только-только припорошил стылую землю, первый раз пробуя ее - выдержит или нет. Редкие снежные мухи носились в небе, сливались с грязными стенами домов, легко облетали черные растопыренные ветки лип и не думали запутываться в березовой вязи, лишь цепкие редкие лучи машин и фонарей заставляли их остановиться и продолжить свои безумства в желтых кляксах света. Женька бежал раздетый, как был - в футболке и спортивных штанах, к гаражам на пустыре, понимая, что не успел, но все равно бежал сказать, что любит, что позаботится о маме и мастерскую не бросит, и не сердится он на него. - Мам, - Женя, холодея от ужаса, по пятому разу просматривал документы, вдруг все-таки ошибся, - почему отец ничего не сказал про кредит? - Сюрприз хотел сделать, отремонтировать мастерскую, оборудование новое купить. – Женщина подрезала толстенькие корни орхидеи, похожие на зеленых червяков. – Он говорил, что заключил очень выгодный договор на ремонт с бригадой, сейчас вспомню, - женщина аккуратно поместила цветок в прозрачный горшок. Сунула в руки Жене большую миску с корой. – Держи, поломай. - Мам, с кем он заключил договор? Где деньги? - Жень, ну что ты меня мучаешь, ты тетю Люду спроси, она у вас там бухгалтерствует, а не я. Ты ломай кусочки, а не кроши, – мать уселась рядом и привычно уже всхлипнула. – По-моему, Алабям, так он говорил. - Аламян, мам, Тигран Аламян, его посадили на прошлой неделе. К новому году на руках у Жени остались: разваленная мастерская; кредит под залог квартиры; мать, к которой из-за давления несколько раз вызывали скорую; Варя, в сотне километрах от него и его жизнь, с которой он совершенно не знал, что делать. Как каждая победа рождается сначала в голове, так и проигрыш. Кто хочет, тот будет искать возможности, кто не хочет — найдет тысячи причин сдаться. Его сбросили со скалы вниз, и в полете ему пришлось отрастить крылья. Как смог, так и полетел. Он был молод, наивен – это помогло ему выжить, такое важное бремя опыта, которым гордятся с каждым накопленным годом, не сыграло злую шутку с ним, он просто верил, что должен справиться, цеплялся изо всех сил, карабкался наверх, не думая о том, что шансы стремятся к нулю. Именно молодость дала ему достаточно безумия продолжать заниматься делом, в котором он видел смысл – ради памяти отца, себя. Июнь совсем не походил на начало лета, изматывающе жаркий и душный, он уже успел обжечь кожу и загнал всех в полутемный ангар. Работы было немного: две газели - по мелочи и старая Волга - красоту навести и не к спеху. Стратегически удобное положение мастерской помогло удержаться на плаву - недалеко от строительного рынка и рядом с трассой, клиенты, в основном, трудяги газели, разбитые девятки, шестерки, да старючие иномарки. Женя понимал, что с навороченными иностранцами, напичканными сложной электроникой, им не справиться, не потянут, но от этого уйти не удастся. Все в будущем, когда с кредитом разберется, слесарей и электриков толковых наймет. Сейчас же работа есть, и слава богу. - Николаич, вылазь давай, - несколько раз икнули, потом продолжили. - Клиент тебя ждет. Женька раздраженно высунулся из-под днища грузовика. - Дядь Слав, опять ужрались, небось и Червонца споили, уволю, на завод пойдете работать. - Мы с приятелем вдвоем Работаем на дизеле. Он мудак, и я мудак: У нас дизель спиз**ли. Пропели ему в ответ. Еще более веселый голос подхватил: - Мы с приятелем х**м Выбиваем косяки. Неужели нас посадят За такие пустяки? - Посадить не посадят, а пойдешь ты, Червонец, со своими золотыми руками жестянщика к Махмуду, шампуры чистить. Кого там принесло? - А хрен его знает, франт столичный со стеклышком в глазу. - В очках, что ли? – Женя выполз окончательно. Стянул неприлично вымазанную алкоголичку, душ бы принять, надевать чистую футболку не хотелось. Раз франт, перетопчется. – Давайте уже, чешите домой, завтра чтобы в десять как штыки и трезвые как стеклышки. После сумрака мастерской июньское солнце немного ослепило, Женя протер лицо и шею майкой, подозревая, что только размазывает грязь. Тогда он увидел его. Он был красавчиком, нет, это слово не подходило, он был шикарным агрессивным самцом, мощным животным, перед которым не сможет устоять ни одна женщина, ни один мужчина спокойно не пройдет мимо, чтобы не обернуться и не проводить взглядом его идеальные формы - мягкие, сильные, секс в каждом изгибе, страсть в чистом виде. Не то чтобы Женя был сумасшедшим автофанатом, все спокойно, как врач, который абсолютно не страдает особым человеколюбием, но восхищается тем, как это все хитро устроено и работает, так же и Женя преклонялся перед инженерной мыслью и мастерством художников. Но, здесь был не просто какой-то там навороченный немец или пиндос, это был Додж, Ремочка – мальчик его мечты. Женя подошел поближе и погладил черный блестящий бок. - Понравился? - Выпендрежный. Что у вас случилось? Хозяин очень подходил к своей машине, Жене бы перестать пялиться на него, но наметанный глаз профессионально выхватывал одну деталь за другой, и все, что он видел, ему очень нравилось. Сухие крепкие мышцы - правильные, такие не накачаешь просто в спортзале, кому как не ему об этом знать, два раза в неделю, в душном подвале, на скрипучих разболтанных тренажерах, которые ребята сами доводили до ума, он изматывал себя до семи потов, помогало и мозги прочистить, и тело держать в форме. Такое бывает у профессиональных спортсменов и людей, чье тело – смертоносное оружие, которое закалила сама жизнь. Белая футболка, темные джинсы, вроде ничего особенного, но Женька почувствовал себя неловко – грязный, полуголый, в рваных рабочих брюках. Он перевел взгляд на темные лисьи глаза, они смеялись – озорно и немного снисходительно. - Что, и теперь не понравился? – гад, просто гад, приперся сюда со своей шикарной машиной, фигурой и блядскими глазами. Да пошел он. - Мы такое не чиним, - он раздраженно отвернулся. - Так вы даже не спросили, в чем проблема, - мужчина обошел машину и встал с противоположной стороны капота, попытался поймать взгляд Жени, но тот усиленно не велся. Затягивало, а ну от греха, смотреть еще. - Ну, и в чем? – вышло грубо. - Бортовой компьютер не посмотрите? Немного глючит. - Нет. На этом все? - Женя уже повернулся к темному спасительному входу в ангар. - Нет, не все, – мужчина засмеялся. Ехидно, засмеялся, как показалось Жене. – Царапнулся днищем. - С таким клиренсом? – Женька раздраженно затеребил комок из майки. - Так вышло, ну так что? - На яму нужно. В него полетели ключи. Поймал, не опозорился по чистой случайности. В машине пахло кожей и чем-то пряным, таким, что не хотелось терять, забрать бы этот запах с собой и владеть им, доставая иногда для удовольствия. А еще все раздражало: светлый солнечный салон, темные очки, небрежно брошенные на торпеду, спинка сиденья, которая ласкала спину, вызывая совершенно нерациональные желания. Женька вспомнил, что слишком грязный для такого чистенького салона, и мстительно потерся спиной. Под машину голым лезть не хотелось, он немного поколебался, потом опять разозлился на себя за глупые мысли, да какая разница, как он будет выглядеть, натянул на себя старый синий халат Червонца. - Ну, что там? - Царапина, сейчас разберемся. Женя возился дольше, чем надо, никак ему не хотелось опять очутиться с ним рядом, один на один. - Сколько вы здесь работаете? - Отец дело открыл в середине девяностых, с шести, нет с семи лет, получается. Я сюда уроки прибегал делать, мама сердилась, а мне здесь интереснее было. Свой первый движок разобрал в десять. - А собрали? - Один ни разу, с отцом только, – Женька помолчал немного, что его разобрало на откровения? - Отец умер в ноябре. - Мои соболезнования. - Я закончил. Женя зацепился за сколотый бетонный край, чтобы вылезти, и наткнулся на протянутую руку. Посмотрел в смеющиеся глаза: «Ну?». «А, черт с тобой». Его вытянули, словно он вообще ничего не весил, раз, и он уже наверху. От неожиданности слегка повело назад и сильная рука, в обход синего халата, обхватила его и крепко прижала к жесткому телу. Мужчина был чуть ниже, но Женя почувствовал себя маленьким и слабым. Тело отреагировало независимо от его желаний, голоса рассудка. Давно у него не было неконтролируемой эрекции. Позор. Он резко отстранился. - Сколько я вам должен? – тихий голос, без следа ехидства, заставил его покраснеть еще больше. Мужчина давно укатил, а Женя дотемна сидел на колченогой скамейке у входа в боксы, курил, пил пиво и пытался разобраться: «И что сейчас было?». А в четверг он поехал в клуб, драл там чернявого мальчонку до изнеможения и не мог решить для себя, чего было больше - сводящего с ума возбуждения, которое требовало разрядки, или самоутверждения, я – главный. Странно течет время, то оно бежит сломя голову, мелькает, как станции за окном электрички, не выйти, не разглядеть никого на платформе, успевай только головой вертеть, чтобы зацепить в памяти край воспоминаний, то тянется черным дегтем ожидания, его торопишь, торопишь, все без толку. Женька всегда допытывался у Вари: «Почему, только в это «хорошо» въехал, вот оно, наслаждайся, получай удовольствие, секунда и его уже нет - каникулы прошли, выходные закончились, а стоит чему-то нехорошему произойти, так оно тянется, как жвачка, например, информатика явно идет намного дольше, чем физра?». В какой-то момент Женя понял, что у времени есть еще один враг, и вовсе это не удовольствие, а совсем даже наоборот. Работа просто сжирала все его время, недели летели, как часы. Даже Варя не выдержал и отчитал его, что так нельзя, хоть бы в клуб свой на блядки съездил, раз к нему не едет. Лето в этом году совсем не задалось. Варя на работу своей мечты устроился, домой теперь приезжал редко, мать в деревню к бабке выбиралась только наездами, вбила себе в голову, что за ним нужен острый глаз и материнский уход. И еще дожди, бесконечные дожди. Лето, видимо, отработало свою карму еще в июне, ничего не оставив остальным месяцам. - Ну что, мужики, вздрогнем, – десятая мерзавочка, ловким отработанным броском, ушла в жестяное ведро в углу каморки. - Махмуд, ты скажи, неужели не нашлось конфиската побольше. - Э, неправ ты, да, не хочешь не пей, барану в глаза не глядят, перед тем как зарезать, так Николаич? - Почти, дареному коню в зубы не смотрят. - Ты знаешь, армяне все-таки продали свой «Приют» еще в конце мая, ломались, пальцы гнули, а продали. Эх, молодец Директор. За два месяца под себя всю трассу положил. Мужик. Женя заглотнул одним махом буржуйский джин, вытер губы и потянулся за огурцом, авторской засолки жены дяди Славы. - Получается, теперь вся дорога его – от деревни интеллигентов до областного. Два автосервиса, пятачок армянский с гостиницей и шашлычной. - Пятачок, слышь, закрыли уже, модернизироваться будут, все снесли, - Махмуд смешно по слогам произнес сложное слово. - Весь рынок оживился, заказы первые пошли. А ты, что будешь делать, когда к тебе Директор придет, скажет: «Слушай Николаич, а продай точку?» - Скажу, шел бы ты Директор на х*й. Почему он директор? Наливай Червонец, нашего, человеческого. - Серьезный он человек, директор, одним словом, – Махмуд выхватил у Червонца бутылку с прозрачной жидкостью, вывернул самодельную лихо закрученную пробку и подозрительно принюхался. - Ты чего тут нюхаешь, чистая, кристальная, не нюхай здесь, натур продукт - не чета вашей заграничной химии. Чего-то подобного Женя ожидал, отец как-то умел договариваться, все его знали, уважали, и с ментами дружбу водил, и с рыночными авторитетами, а у него все не получалось, может из-за молодости серьезно никто не воспринимал, может еще чего. Поддержку армяне обещали, а теперь, что делать? - Он что, бандюган столичный? Что ему здесь задалось в глуши нашей? - Бандюган не бандюган, не слышал ничего такого, но предложения он делает, от которых не могут отказаться, понимаешь? Женя понимал, что уже встречался с этим Директором и с его машиной, но пьяный мозг не хотел оценить весь масштаб бедствия, сейчас казалось, море по колено, прорвется, как даст в хитрый лисий глаз, и нет проблем. В последних числах августа погода установилась теплая, и Женя, наконец, решил навести красоту и покрасить все, что можно было. Махмуд расщедрился на зеленую и красную краски, срок годности которых истек полгода назад, но надпись «мейд ин джемани» давала надежду, что красота все-таки состоится и останется надолго, не смотря на погодно-климатические перегибы родного края. Он сломался на десятом метре трехметрового забора, спина болела немилосердно, и уже не чувствовал себя Том Сойером, в кармане у него, кроме пустой пачки «Данхила» и списка покупок, не было ничего интересного, на что можно было поменяться, да и желающих не наблюдалось. Бобик долго не заводился, капризничал, но потом, утробно рыча, весь затрясся, мстительно издал неприличный звук выхлопной трубой, и, наконец, соизволил тронуться в сторону «Пятерочки». Пока ехал до магазина, весь извелся, пристраивая спину. Облокотившись об тележку, он быстренько проковылял вдоль разноцветных полок, внимательно сверяясь со списком, на секунду задержался около пива, но его не тронуло, он ужасно устал и хотел есть, выбрал полуторку с квасом. К кассе он подъехал, размышляя, не переборщил ли с картошкой, допрет ли он все это на третий этаж? - Женечка, каким ты хозяйственным стал на радость матери, - Женя неспеша выкладывал продукты на ленту. – Жалко, отец не дожил. Раисе привет передавай. - Не дожил, жалко. Передам привет, теть Люсь, – он перешел на другую сторону кассы и начал методично все складывать обратно. - У меня тоже все хорошо, так и передай матери, Мишка мой теперь у Алана Тимуровича служит, старшим механиком назначили, он же теперь не пьет, все, завязал. А руки у него золотые, вот его и оценили по достоинству. - Я не знаю, кто такой этот Тимурович. Всего доброго, теть Люсь, – Женя погромыхал к выходу. - Как его, директор новый. Жень, ты что, не слышал? – прокричала она ему вслед. Женя раздражённо пнул тележку и обернулся. - Чего директор, а, теть Люсь? Женщина растерянно пожала плечами: - Так всего. Женька взлетел на третий этаж на крыльях злости, совершенно не чувствуя спину, вес сумок и радости оттого, что дома можно, наконец, поесть и отдохнуть. Все-таки злость - универсальный анестетик. - Мам, картошка была мелкая, я взял три, зачем тебе этот горох. Тетя Люся тебе передавала привет, ее алкаш завязал и один придурок сделал его старшим механиком. Не, ты представляешь? Плевать, пусть у него там все развалится, мудаку мудачья смерть, так ребят жалко. Мам, я жрать хочу, у нас еда есть? В коридор вышла моложавая, высокая, русоволосая женщина, в длинном цветастом платье, строго зыркнула синими глазищами, осмотрела бегло пакет с картошкой и опять укоризненно взглянула в точно такие же синие глаза. - Что, картошка поганая? – Женя подхватил сумки, болезненно морщась, анестезия перестала действовать, и бодро отправился на кухню, чего мать пугать. - Это рот твой поганый, слова гадкие говоришь, перед гостями стыдно. - Какими гостями, мам? – Женя замер в дверях. Вот если бы Backstreet Boys в полном составе пели на его кухне «Everybody Rock your body» - это было бы меньшим шоком. Лисьи глаза откровенно глумились над ним, темная челка отросла с прошлого раза, и вообще он стал лохматым, ему шло. Когда он успел загореть или это на фоне белоснежной футболки, никакой фантазии. Женя немного завис на руке, которая небрежно подпирала подбородок с щетиной нужного качества: длина, цвет – все достойно, не то что у него жалкие белобрысые пучки. В тот раз часов не было, сегодня он сверкал массивным металлическим браслетом. - Ну что ты встал, горе мое, поздоровайся с Аланом Тимуровичем. - Здрасте, - «забор покрасьте», Женя зло водрузил сумки на стол. - Добрый вечер, Евгений, - мужчина, не скрывая улыбки, отпил из синей чашки, весело посмотрел на него из-под упавшей челки. - Это моя чашка, – Женя развернулся к оккупанту и нахохлился, как индюк. - Енечка, ну что ты как маленький, ну куда ты эту грязь на стол, поставь на пол. Сейчас обед подогрею. Ничего твоей чашке не будет, и вообще веди себя прилично. Алан Тимурович пришел к тебе с важным серьезным предложением. - Я дома не принимаю. - Женя, прекрати, сам извелся и меня извел своей работой. Иди, мой руки и поговори с человеком по-взрослому. Женя щелкнул замком с такой силой, что шурупы испуганно дернулись в хлипкой ДСП. Включил воду на полную мощность и уселся на край ванны. Вода успокаивала, его родная стихия всегда была на его стороне, но сейчас вряд ли она сможет ему помочь, если бы отец был жив, придумали бы вместе, что делать и с кредитом, и с этим Директором. Алан Тимурович, имя-то какое, чудное. Женя посмотрел на себя в зеркало – волосы отросли и вились соломенными кольцами на шее, синие материнские глаза смотрят испуганно и несчастно, щеки - нежные сливочные, даже щетина за день не пробилась, за последнее время они сильно ввалились, придавая лицу уставший вид, нелюбимые мягкие скулы, солнце по ним мазнуло совсем чуть-чуть. «Глупый щенок-переросток». «Ну что ты от меня хочешь?». Из ванной мышкой шмыгнул в свою комнату. Немного пометался по десяти квадратным метрам, заглянул в шкаф, прикинул, успеет ли позвонить по скайпу Варе, потом рассеянно огляделся, и вдруг ему так стало по обидному стыдно за свою комнату, за детскую коллекцию машинок, которые до сих пор пылились на самодельной полке. Ее они мастерили с отцом, и Женя тогда получил пять по труду в четверти, ее даже выставляли на первом этаже, рядом с раздевалкой, как пример его плотницкого таланта, сейчас она показалось какой-то куцей, несовременной. За наспех убранную постель; за плакат с полуголым культуристом, который доставил ему немало приятных минут. Но за полку, почему-то, было обидно вдвойне. - Мы можем поговорить, Евгений? – Алан стоял в дверях и рассматривал его. - Не возражаешь на «ты»? Злость накатила с новой силой. - Нет, – нерациональный ответ подростка. - Нет поговорить или нет на «ты»? Женя упрямо поджал губы. - У меня к тебе предложение, – мужчина вошел в комнату и прикрыл дверь. - От которого я не смогу отказаться? – Женя непроизвольно попятился к окну, хотя хотелось выглядеть более уверенным и наглым. - Попробуй, – Алан криво усмехнулся. - А я попробую. В комнату заглянула Раиса Павловна. - Я чай свежий заварила, на столе стоит. Женя, будь гостеприимным хозяином. Шли бы вы в большую комнату разговаривать, а то у Енечки вечный бардак, вот женится… - Мам, - Женька взревел. Алан повел осуждающе бровью, слова застряли в горле. - Что мам? Сколько можно бобылем ходить, жена тебе нужна, чтобы воспитывала. Я ухожу к соседке, на пятый. Если не увидимся, всего хорошего Алан Тимурович. Вы на него повлияйте. Хлопнула входная дверь, а Женя не мог оторваться от темно-медовых глаз, которые препарировали его без жалости, без намека на шутку. Он чувствовал, как тягучий взгляд вспарывал на нем одежду, оставляя длинные красные росчерки на коже, еще чуть-чуть и будет больно, еще немного и он пропал. Он ошибся опять, когда, решив вырваться из этой ловушки, посмотрел на губы - сухие, резкие и жестокие. Они дрогнули, чуть приоткрылись, кончик языка мазнул по нижней губе, оставляя на ней влажный блестящий след. - Обойдемся без жены, - Женя больше прочитал по губам, чем расслышал шепот. - Чего? Алан кивнул на стул: - Сядь, - приказ был выполнен безоговорочно быстро, мозг даже не рассмотрел вариант неподчинения, только секундой позже пришла досада, и своенравное чувство протеста залило его лицо краской. Вот такая у него беда, чуть что – краснеет. Мужчина подошел совсем близко, Женя непроизвольно попытался откатиться назад, но там оказался тупик, такой же, в котором он метался последние полгода. Выход там же, где и вход, вопрос только в качестве чего он выйдет. Взгляд уткнулся в плоский живот. Алан уперся руками по обе стороны от него, наклонился так близко, что от его дыхания по макушке прошла приятная дрожь: - Я решаю твой вопрос с кредитом, при этом предлагаю тебе место управляющего с правом принятия решений. - Я должен отдать мастерскую? – Женьке страшно взглянуть ему в глаза. - Продать. Жень, посмотри на меня, – он ухватил его за подбородок, заставляя поднять голову и взглянуть в глаза. – У тебя нет выхода. Ты банкрот. Твой бизнес продержится, в лучшем случае, до конца года, даже если ты решишь его кому-то продать, его коммерческая стоимость едва покроет твой долг. И что потом? - Тебе-то какая забота? Алан внимательно посмотрел ему в глаза, словно пытаясь найти ответы на свои незаданные вопросы. А Женька вдруг вспомнил, как у деда на пасеке переливал густой гречишный мед в пузатые липовые бочонки, аромат кружил голову и рот наполнялся сладкой слюной, пчелы приставали, вились опасно вокруг, а он, будто завороженный, не мог оторвать взгляд от живого тягучего янтаря, редкого темного цвета. И сейчас эти медовые глаза лишали воли, сбивали с мысли. - Скажем так, у меня свой интерес. - Нет. Женька, дожив до своих, как он думал, зрелых двадцати трех, даже представить не мог, что поцелуй может быть таким подчиняющим - насилие на грани искусства, подавляющим волю и властным. Его брал хозяин, а он отвечал, принимая чужую диктатуру за аксиому, без всякой логики, словно это последняя истина для него. Стало страшно потеряться, раствориться в чужой власти. - Сволочь, – страх за себя, обида за дело отца, которое он не смог сохранить, ненависть к этому чужому мужчине, которого его тело, похоже, знало когда-то давно, может в той, прошлой жизни – все это захлестнуло, подобно лавине прошлось по чувствам и мыслям. Женька бросился на него, просто от отчаяния, как в детстве, когда не хватает слов и никакие аргументы не нужны. Его отпускало потихоньку, но уже сейчас он с уверенностью мог сказать, что это круче оргазма в сто раз, но повторить такое он не хотел бы, ни за что на свете. Когда адская боль скрутила спину, ему показалось, что вся патетика выражения «разверзлись врата ада» не передает и половины того кошмара, в который он рухнул, жалобно подвывая. Он плохо понимал, что происходит вокруг, что с ним делают, в голове билась только одна мысль: «Мамочка, как же больно». Когда боль стихла и он начал снова ощущать себя на этом свете, первое, что он почувствовал - это сильные пальцы, уверенно исследовавшие его спину, они то нажимали на только им ведомые тайные точки, то спиралью поднимались вверх, и каждое прикосновение убивало тот ад, стирало его, как ластиком, и сладкое ошеломительное чувство отсутствия боли заставляло его неприлично стонать. Футболка была задрана высоко, он повертел головой, освобождая себе доступ к кислороду. - Не вертись, – строго сказали ему и шлепнули по голой ягодице. Голой? - Ты что, снял с меня штаны? - У тебя нерв защемило. - На заднице? Волшебные пальцы остановились, Женя непроизвольно дернулся: «Вернитесь, с вами было хорошо». Теплые ладони легли на поясницу, проскользили вверх, постепенно увеличивая давление, остановились на плечах, а потом щекотно по внутренней стороне спустились до бедер. - Так интересней, – горячее дыхание обожгло чуть ниже поясницы. – Намного интересней. - Ты разговариваешь с моей задницей? – Женька почувствовал очень знакомое и совершенно неуместное возбуждение, еще немного и процесс будет необратим. - Мне кажется, с ней мы договоримся быстрее, – мужчина сжал его бедра, впиваясь в косточки. - Нет! Блядь, пошел отсюда, – Женька прокричал, уткнувшись в изгиб локтя. – Уходи. «Как скажешь». Он почувствовал, как дернулась кровать, когда с нее встали, услышал неторопливые шаги, что-то зашуршало. «Да уйдешь ты, наконец?». - Моя визитка, позвони, когда созреешь. Женя было дернулся, но вспомнив об уязвимости своей пятой точки, лишь фыркнул. - И да, условия сделки меняются, там появится еще один пункт. - Какой? - вопрос повис в воздухе. Тихо хлопнула входная дверь. Он так и остался лежать, натянул штаны и сверху прикрылся пледом. Начало темнеть, пришла мама, тихо заглянула, потопталась несмело в дверях и пошла на кухню греметь посудой, а Женька все лежал и вспоминал, как они с Варей пристраивали щенка. Ему отец запретил: «Нет и все, у матери аллергия на шерсть, рисковать не будем». У Вари тоже не получалось, его бабушку даже спрашивать не стали, ее маниакальная любовь к чистоте, априори не допускала никакой живности. Оба мальчишки решили, что их жизнь – отстой, разве без собаки это детство? Ребята обегали весь город и только к вечеру пристроили ребенка. Нанервничались, наорались, защищая будущее щенка, устали, а щен, совершенно счастливый, проездил за пазухой в тепле и уюте весь день, покушал шесть раз, описал сначала одного, потом другого и счастливо нашел свою судьбу в столовой при общежитии техникума. Как иногда хочется быть таким щенком, прокатиться хоть раз за пазухой, и чтобы кто-то добрый и умный нашел твою счастливую судьбу. Но нельзя, не по-мужски это. И он захныкал, жалостливо, по-детски, жалея себя впервые за много лет. В мастерской установилась выматывающая атмосфера ожидания войны. Никто ничего толком не знал, но каждый что-то подозревал, мужики со страху перестали пить и выполняли все поручения, им всего сразу стало хватать, все стало удобно, газели перестали раздражать своей тупостью, а детали вдруг стали подходить. Периодически, как бы невзначай, они оказывались рядом с ним, смотрели как на покойника, тяжело вздыхали и брели по своим делам. Женя работал как проклятый, вечерами оставаясь до темноты, то красил, то просто бестолково перекладывал все с места на место. Потом придумал приклеить таблички на жестяные коробки. Попросил Варю напечатать красивыми буквами этикетки. Проверял бухгалтерию, которой занималась тетя Люда, делал вид, что понимает. Первым не выдержал Червонец. - Тут такое дело, - он замялся, на трезвую голову слова плохо находились. - Ребята хотели спросить, что с нами будет-то? - В конечном счете, мы все станем ангелами, - Женя привалил колесо к стене и потер поясницу, она иногда ныла, но в общем вела себя вполне прилично. - То есть нас всех того? – Червонец побледнел, задергал полы синего рабочего халата. - Меня того, а вас вряд ли, – он криво усмехнулся, представляя это «того». – Кость, иди, работай, все будет хорошо. Я разберусь, не мутите там. - Так нет работы-то. Ты точно разберешься, может к ментам? - Нет работы, идите домой. Я разберусь. Возвращаться домой не хотелось, поэтому полпути он проехал на маршрутке, а потом пошел пешком. Ничего не придумывалось толкового. Никакого выхода не находилось. И раздражало то, что в словах Алана, который Тимурович, было слишком много разумного. Женька посидел на скамейке возле подъезда, покурил, потом еще покурил, хмуро шуганул малолеток, которые собрались в метрах трех от него и раздражали громкими взрывами смеха – привлекали внимание. В квартире было темно и накурено, сердце сжалось в нехорошем предчувствии, мамины туфли стояли под вешалкой, сумка – как всегда на калошнице. Он прошел на кухню и щелкнул выключателем. Его веселая мама сидела скукожившись на табуретке, постаревшая сразу на несколько лет. Родные руки с синими венами были сжаты в кулаки. В отцовской хрустальной пепельнице, в серединке - один единственный сиротливый окурок. - Ма, - у Жени все оборвалось внутри. - С бабушкой что, заболела? Ты же не куришь. Что? - Енечка, ты только не волнуйся, я у бабушки поживу, давно хотела в деревню перебраться, ты живи у Вари, Наталья Степановна только рада будет, что не одна. Все разрешится, все образуется. Так, бабушка жива, мать вроде тоже помирать не собирается. - Мам, что случилось? - Сегодня днем принесли. Женя рассматривал повестку в суд, держал двумя пальцами, как ядовитое насекомое, и не мог понять, что дальше делать. Он честно собирался в банк на будущей неделе, до этого тоже собирался и все никак не мог себя заставить, тянул. Вот, доигрался, и что теперь? - Они квартиру отнимут? А почему такая сумма большая, Енечка? - Проценты. - Почему так много? – она не плакала, но лучше бы плакала, и не смотрела бы на него так, как смотрела на папу, с надеждой, уверенностью, что вот теперь ее мужчина пришел, и все решится, все наладится. - Мам, ты не переживай, - Женя прижал ее к себе. - Все будет хорошо, не надо никуда уезжать. Они долго сидели на кухне, пили чай и вспоминали все подряд: как они ездили отдыхать к морю; как отец выкупил мастерскую, и они вдвоем с матерью шли к нему через весь город и несли обед. Маленький Женя был горд, он громко рассказывал, так чтобы прохожие обязательно слышали, куда они идут, что его папа самый главный, и он, Женя, там будет на подхвате, ему доверят что-то очень важное и ответственное. Мама смеялась и пыталась остановить его, а прохожие улыбались, внимательно слушали и уверяли его, что он будет самым хорошим помощником. Вспоминали деревню, как их с Варей десантировали туда на лето, и каждую пятницу они ждали на остановке автобус с мамой и вкусностями из города. «Хорошо бы туда съездить» - вздыхала женщина и сжимала кулаки, а Женька гладил их, заставляя расслабиться, и соглашался с такой замечательной идеей. Мама давно уснула, а он все сидел на диване и вертел в руках черную плотную визитку, на которой золотыми строгими буквами было напечатано: «Генеральный директор ОАО «ВАСП» Разоев Алан Тимурович», очень хотелось позвонить Варе, пожаловаться, но номер набрал другой, тот, что навсегда врезался ему в память – золото на черном. Встречу ему назначили на среду. Господин Разоев особой скромностью не страдал - просто снял двухэтажный особняк купца Копейкина, тот, что с исторической ценностью и памятник архитектуры. Последний раз Женя здесь был со школьной экскурсией «История родного края», больше не приходилось. Мазнув пальцами по носу свирепого льва, на счастье, он толкнул массивную дверь, та на удивление очень легко поддалась. На ресепшене приятная женщина, узнав его фамилию, предложила подняться наверх по парадной мраморной лестнице. В приемной губасто-грудастая блондинка обрадовала его, что господин директор еще не изволили быть, и поэтому, не соблаговолит ли господин Уткин подождать. Соблаговолит. От чая с кофе он отказался, на нервной почве и глотка не сделает. Женя уселся в глубокое неудобное кресло, попытался проговорить заготовленную и отрепетированную накануне с Варей речь, но все время отвлекался то на девушку, которая с остервенением била по клавиатуре, потом вдруг замирала на несколько секунд, и снова кидалась на неё, пугая Женьку; то на размышления о том, как он будет подниматься с кресла, когда его колени оказались выше головы, не будет ли это выглядеть смешно и глупо. - Варвара-краса, длинная коса. Вы сегодня опять сногсшибательны, держите меня семеро. В приемной вдруг стало тесно - высокий, плечистый, совершенно лысый мужчина, казалось, занял всё немаленькое пространство. Женька даже присвистнул про себя, на полголовы тот точно его выше, если не больше. В белоснежной рубашке, рукава которой были подвернуты почти до локтей и нарочито демонстрировали цветной узор сложной татуировки, покрывавшей его руки, в классических брюках, на удивление очень выгодно сидевших на мощной накаченной фигуре борца, а не мешком, как на некоторых. Что-то ему последнее время везет на идеальные мужские образцы. - Я Леночка, Семен Александрович, – пропела блондинка, отбросив от себя клавиатуру. Женя опять вздрогнул, ненормальная она какая-то. - Но ведь краса, – мужчина присел на край стола. – Что у нас плохого Варварочка, которая Леночка? - У нас все хорошо, Алана Тимуровича еще нет. Вот, его человек дожидается. - Человек? – он искоса взглянул на парня. Дешевое шоу, не поверит Женька, что его не заметили. – Человек - это хорошо. - Господин Уткин. Его медленно, очень тщательно, не пропуская ни одной даже незначительной детали, просканировали. Женька мог поклясться, что сейчас внутренний компьютер этого мужика выдает полную информацию об объекте: вес, рост, цвет глаз, давление, уровень интеллекта, ориентация. Хорошо, он принимает вызов – расслаблено откинулся, расставил вальяжно ноги, заставил пальцы беззаботно затарабанить по коленкам. Любуйся. - Редкая птица долетает до середины Днепра, но утки это сделали легко. Мужчина хлопнул ладонями по столу и задорно рассмеялся, подошел к нему, с несвойственной такому здоровяку легкостью, протянул руку: - Китайцев Семен – финансовый директор всего этого улья, – Женя пожал крепко, но не нарываясь. - Евгений, - представился он, принимая правила игры. Мужчина вернулся к столу, присел на него, совершенно не заботясь о том, что под его чудесным крепким задом оказались важные бумаги. Леночка попыталась выдернуть их, но он только поерзал, устраиваясь еще удобней. - Ну, и как ты докатился до такой жизни, Уткин? - Семён явно насмехался над ним - губы дрожат, того и гляди заржет, вокруг серых глаз веселые лучики морщинок, а что смешного в чужой беде? – Ты чего надулся, ты же Уткин, а не Индюков. - А я не катился, - Женька сердито сложил руки на груди, ну хватит уже себя винить во всем, самому уже начало надоедать, а тут еще этот со своими прибаутками, – меня допинали. Думал штанга, а хрен вам, автогол. - Но, ведь игра-то еще не закончилась, Женечка. Будут еще и штрафные. Он вошел стремительно, принеся с собой прелый влажный запах осени. Женька замер, измученный десятком противоречивых эмоций: страх сменялся непонятной радостью от того, что он его видит, злость смешивалась с томительным ожиданием. Алан кивнул Семену и остановился напротив Жени. Молча стянул перчатки, бросил их на соседнее кресло, туда же полетела короткая кожаная куртка. Женька опять тонул в медовых глазах, задыхался от пряного аромата сентября, пытался вспомнить вкус его губ и не получалось. Он ненавидел себя за все это и не мог ничего с собой поделать. Слава богу, Алан не умеет читать мысли, перевел взгляд на Семена. Умеет? У него даже глаз дернулся, растерянно посмотрел снова на Алана, на уголок губы, который еле заметно дрогнул, выдавая хозяина – все понял, знает. - Здравствуй, Женя, - сложный у него был голос, как западня со сладкой приманкой, поддашься и тебе конец. – Это Аркадий Поликарпович, - он обернулся к невысокому пожилому мужчине. Женька его даже не заметил, бывает же, – юрист, он ведет эту сделку. Проходи. Алан вошел в свой кабинет, все чинно потянулись за ним. Семен, проходя мимо него, положил руку на плечо и без грамма улыбки, пугающе серьезно негромко сказал: - Передача, бросок. Гол! И это Женечка, ты еще не бил штрафные. - Ну-с, молодой человек, – пожилой дяденька быстренько взял дело в свои руки, не оставив никому времени на бестолковые страсти. Разложив пасьянс из документов, он приступил к выполнению своих юридических обязанностей. - Давайте с вами все внимательно посмотрим. Вот договор сделки, я думаю, в нашем случае, мы обойдемся без заключения договора о намерениях и стадии 10 – 15 процентов тоже. Вы согласны, у вас нет возражений? - Предположим, - Женя не очень был уверен, что понимает, но, когда Варя зачитывал ему краткий курс юриста для чайников, эти слова, кажется, он слышал. - Вот и славно. Вы все дома внимательно прочитаете, осознаете, Евгений Николаевич, не обязательно подписывать сейчас. Кресло недовольно скрипнуло. Оба автоматически посмотрели на хмурое лицо Разоева. - Вы ведь согласны со мной, Алан Тимурович? - Он согласен, - прогромыхал Семен Александрович, - продолжайте Аркадий Многокарпович. Мужчина недовольно поморщился: - Поликарпович, молодой человек, странно, для того, кто занимается финансами, у вас такая дырявая память. - И не говорите, просто день памяти Альцгеймера какой-то. - Семен, - Алан не выдержал и заржал. – Прекрати. Продолжайте Аркадий Поликарпович. - Спасибо. А теперь пробежимся по пунктам, – мужчина заново надел вежливую профессиональную улыбку. Он долго рассказывал об особенностях долгосрочной аренды земли под мастерской, говорил много о гарантиях, об обязательствах, Женька иногда терял нить разговора, потом снова начинал понимать, о чем речь. Наконец он не выдержал: - Так, что в итоге я получу? - Ну, как же! - Аркадий Поликарпович всплеснул руками. - Вот это сумма будет переведена вам на счет. У вас есть счет? - Лично у меня нет, - Женя растеряно взглянул на Алана. Сумма была неплохая, но радости она не принесла. - Вот и славно, мы все оформим, у вас нет предубеждений против «Примабанка»? Женя опять посмотрел на Алана. «Нет?», тот улыбнулся и чуть заметно покачал головой: «Нет». - Нет. - Вот и славно, паспорт у вас с собой? Мы все сейчас сделаем. - Что с кредитом? - А с кредитом - все, договор цессии Алан Тимурович еще вчера заключил с банком. - Что значит все? - Женечка, все, значит все, - гоготнул Семен Александрович. – Теперь твоя забота поставить свою закорючку и приступать к модернизации сервиса. Денюшку я еще на той неделе подписал. Посмотришь бригады, с архитектором познакомишься, он такой проект напридумывал, будет тебе, мальчик, мастерская премиум класса. Так что, шуршать тебе фантиком, на личную жизнь времени не наскребешь. Мальчик, за которого все решили, щенок за пазухой, осталось поесть и описать их всех. Как же хочется всех послать. Вдруг навалилась такая усталость, ни руку поднять, ни встать и красиво уйти. Тупик. - Оставьте нас, – холодный голос разрезал помещение, заставив всех тихо и молча, без остроумных комментариев, встать и уйти. Алан откинулся в кресле, задумчиво рассматривая парня, длинные аристократические пальцы переворачивали белую пачку сигарет, отбивая четкий ритм. Восточные скулы стали еще резче, бледные губы натянуты, не дрогнут, от теплого омута глаз не оторваться. Озноб пробивает короткими болезненными вспышками, муторно и сладко одновременно. - Курить будешь? Женя отрицательно покачал головой, дернулся встать. - Сидеть. Не загоняйся, все не так, как ты себе нафантазировал. - А как? – Женька вскочил с места и заметался по кабинету. – Вы уже все решили, просчитали, блядь. Это несправедливо. Алан прикрыл глаза и усмехнулся. - Для человека в жизни нет справедливости, мальчик, – помолчал немного, задумавшись. - Это для твоего же блага, просто подумай еще раз. Заканчивай психовать и вести себя как ребенок. Подписывай. - Хрен вам, я проконсультируюсь со своим юристом, – Женя подошел к двери. – Я позвоню и сообщу о своем решении. - Есть еще один пункт, я говорил тебе, правила изменились, – Алан бросил пачку на стол и подался вперед. – Я хочу, чтобы ты был со мной. - Не понял, в каком смысле? – Женя замер в недоумении, не веря, что правильно понял. - Да понял ты, - ни грамма улыбки, только холодный хозяйский расчет. Алан нехорошо прищурился. – Это не обсуждается, так будет. - Охуеть, это ты мне так сейчас предложил перепихнуться? – Женьке стало весело. - Если бы я хотел тебя просто трахнуть, то я бы так и сказал. Я хочу, чтобы ты был со мной, – ну, улыбнись, скажи, что это шутка, прикол неудачный. Но глаза смотрят внимательно и серьезно лишь нервно вздрагивают губы, это всерьез. - Ты привлекательный, я чертовски привлекателен - чего зря время терять? Только я не приду к амбару. Пошел ты. Женя даже не понял, как оказался согнутым пополам с заломленной назад рукой, голова ударилась о ручку двери. Глупая поза, чуть-чуть больно, но больше обидно. Он строптиво дернулся, прижимаясь задом еще сильнее, задергался. - Пусти, гад. - Прекрати ерзать, иначе я забуду все свои благородные предложения и остановлюсь на твоей версии. Женька замер, потому что со страху ему вдруг показалось, что он чувствует всю серьезность его слов своей пятой точкой. Вряд ли это было возможно через плотную ткань джинсов, но он мог поклясться, что то, что сейчас упиралось ему в зад, было очень убедительным. Свободная рука огладила бока, успокаивая, как норовистого жеребенка, прошлась по загривку и зарылась в светлую гриву, а потом подло, с силой, дернула назад, выгнув так, что он навалился на мужчину спиной. Подвернутую руку сильно свело, и Женя зашипел от боли. Хватка ослабла. - Тшш, – сволочь. Рука добралась до живота, брюки, которые за последнее время стали слишком свободными, легко пропустили ее. Член давно жил своей предательской жизнью и, когда теплая чуть шершавая ладонь сжала его почти грубо, на грани сладкой боли, Женя застонал, краснея и ненавидя себя за эту реакцию. – Упрись руками в стену и не смей дергаться. Его отпустили и он уперся в дверь, чуть расставив ноги и немного прогнувшись. Алан, продолжая ласкать его одной рукой, другой быстро расстегнул джинсы и немного спустил их, прижался сзади, не показалось, у него стояло. - Оближи, - Женька в ужасе дернулся, не даст он ему. – Просто оближи, ну. Ему грубо давили на губы, пока не добились желаемого. Лучше отдрочить он, наверное, и сам себе не смог бы. Его уверенно вели к развязке, угадывая каждое желание, то ускоряясь именно тогда, когда он хотел этого, или томительно медленно доводили до стона. Пальцы в бессилии скребли по деревянной двери, и плевать было, что за ней подумают, когда он рычал от удовольствия и обиды, кончая в чужую ладонь. Жене казалось, что он на все смотрит со стороны, словно и не с ним это происходит. Он воспользовался предложенными салфетками, спокойно привел себя в порядок. Приоткрыв дверь, он на секунду остановился и, не оборачиваясь, сказал ровным, не своим голосом: - Я позвоню и сообщу о своем решении.