Оксюморон.

Двадцать лет назад. Туман в ущелье опускался тяжелыми рваными пластами. Алан потеплей укутался в синюю стеганую куртку с капюшоном, отороченным волчьим рыжеватым мехом, конечно, это был не волк, но очень похоже, и ребятам из класса этого знать было совершенно не нужно. Достаточно того, что куртка заграничная и модная, привезена отцом из Югославии. Через несколько минут ему опять станет жарко. Ноги натерты неудобными кирзачами, дороги размыли осенние дожди и приходится идти очень аккуратно, чтобы не поскользнуться на пожухлой траве. Фуги Баха не отрепетированы, а концерт в музыкалке через две недели. Вместо того, чтобы сейчас в тепле и комфорте оттачивать исполнение, он вынужден приобщаться к истокам отца. Дед Заур бодро рысил впереди, рассказывая о популяции серн, которую им удалось спасти вместе с лесничими заповедника. Маленький и шустрый, он, время от времени, убегал вперед, останавливался и недовольно дожидался Алана, ковыляющего сзади. - Совсем девчонкой тебя отец сделал, - недовольно ворчал он. – Ты же мужчина – воин. Что трясешься, как мышь. - Я не девчонка, мне руки беречь надо. Я музыкант, – по десятому разу объяснял Алан. Огрызаться старшим было нельзя, за это отец голову снесет и накроется зимняя поездка в Париж. А он обещал его взять на зимние каникулы со сборной на европу. - Музыкант он. Мы все музыканты, – дед прокашлялся и затянул заунывным голосом: «Мах хуызæн ирон хæбизджынтæ, Никуы бахортат сымах». Для Алана это звучало совершенной, просто идеальной какофонией звуков, он незаметно поморщился. Куртку пришлось опять расстегнуть, потому что стало жарко, зато заморосил противный дождик, и он натянул капюшон. - Осталось еще немного, как старое урочище пройдем и там, через речку, деревня. Хоть с родней познакомишься. Гляди, башня старая, разрушенная, Сайэг, что значит обманщик. Легенду хочешь, расскажу? Алан отрицательно покачал головой. - Хорошо, слушай. Жил охотник, был он очень честный и благородный. Никогда не ставил ловушек и силков на зверей, а встречался с ними в честном бою. А если встретит зверя, попавшего в беду, спасал. И вот попался ему медведь, угодивший в яму. Охотник спас его. Но медведь, вместо благодарности, кинулся на него. «Стой» - закричал охотник, выставляя кинжал вперед: «Так-то ты меня благодаришь. Где справедливость. Я спас тебя». «О какой справедливости ты говоришь человек, вы люди – подлые и хитрые, нет вам благодарности в этом мире. Съем я тебя» - взревел медведь. «Это твое слово. Давай спросим у других». И пошли они по ущелью. Но кого не спросят, все звери одно и тоже говорят: «Нет тебе человек справедливости, съешь его медведь». Чувствует охотник, что дела плохи, сожрут его: «Давай у последнего зверя спросим». Они как раз к башне подошли, а у подножья ее нора. Плут-лис высунул свою морду: «Чего, мол, надо?» «Рассуди нас, плут – сожрать мне человека или нет?». Задумался лис и говорит: «Сложно сказать, давайте вернемся к тому месту, где все произошло, и я скажу». Вернулись они к яме. «Полезай, медведь, как было». Медведь и залез обратно. Повернулся лис к человеку и говорит: «Иди охотник, иди домой. И запомни, нет для человека в этой жизни ни справедливости, ни благодарности». Вот эту башню с тех пор так и называют. - Чушь, - возмутился Алан. - Ерунда. - Глупый ты детеныш, - обиделся дед. Потом они шли молча и каждый думал о своем. Алан даже не испугался и не понял, почему его дед грубо схватил за руку и дернул к себе. Их окружили люди, одетые в пятнистые грязные куртки с неопрятными бородами и черными шапками, натянутыми на самые глаза. Оружие в их руках выглядело дико для него, как в кино про войну. Смотрел он пару фильмов, но это же не Феллини, ничего интересного в них не было. Они громко гортанно кричали на непонятном языке. Мужчины смеялись, а дед все выкрикивал: «Саби». Дико так кричал. Один, который стоял ближе всех, дулом автомата откинул капюшон, больно ткнул им в щеку. Что-то спросил. Алан непроизвольно оттолкнул его от себя. Приклад ударил точно в переносицу, от боли потемнело в глазах, что-то горячее и соленое залило горло, потекло по лицу. Дед снова закричал. Руки туго связали за спиной. Они шли долго, казалось целую вечность, грубые болезненные толчки в спину придавали ускорение и помогали двигаться вперед. Перед глазами плыли разноцветные круги, иногда он валился на колени и его сильно рвало чем-то красным, ужасным. Наверное, он потерял сознание, потому что очнулся в темноте, только где-то высоко на темно-синем небе, даря обманчивую надежду, мерцала звезда. Потом он почувствовал вонь, и это было самое страшное, самое кошмарное, не одиночество, не страх смерти, а смрад, который выворачивал его наизнанку, пропитывал его, въедался в кожу, в голову, чувства, душу. - Деда, - завыл он, - дед Заур. Холод, вонь и крик, истошный, нечеловеческий – это все, что он запомнил, в чем растворился, потерялся. Сколько он там провалялся, ночь или сутки? Очень хотелось пить. Язык распух и стал ленивым и неповоротливым. В туалет приходилось ходить почти под себя, он попытался вырыть ямку, но лишь поломал ногти о стылую землю. Зачем его выволокли на свет – грязного, вонючего, почти ничего не видящего из-за яркого дневного света. Не было сил стонать, просить пощады. Мысли ворочались сонными слизниками, причиняя боль. Его били в живот и грудь. Почти не больно, почти все равно. Алан пришел в себе только на секунду, чтобы понять, что с него стягивают одежду. Он вцепился взглядом в черные равнодушные глаза. «Нет» - он захрипел жалко, как слабак. Его руки отбросили в стороны, и не было больше сил хвататься за чужие пальцы. Он шарил беспомощно по земле, скуля от отчаяния. Камень лег в ладонь легко и просто, все, что в нем осталось, вся вера предков, вся сила его души - все он вложил в этот удар. - Запомни, в этой жизни для человека нет справедливости, - мальчишка прохрипел в остекленевшие глаза, которые удивленно уставились в хмурое осеннее небо. - Это сказал Плут. Он заговорит только через год и больше никогда не прикоснется к клавишам. А в утренних новостях, тридцать первого октября одна тысяча девятьсот девяносто второго года, диктор первого канала ровным и поставленным голосом сообщит о начале вооруженного конфликта на границе Северной Осетии и Ингушетии. Настоящее время. Свободных столиков не было, но удивительно талантливо продуманная планировка ресторана создавала полную иллюзию уединенности. Приглушенный мягкий свет, аристократически сдержанный интерьер, который создавался исключительно для людей обладающих властью, деньгами и вкусом, ненавязчивые гениальные импровизации юного тапера, изысканная кухня, способная удовлетворить даже самых привередливых гурманов – все это очень быстро превратило «La guêpe» в один из самых желанных, модных и знаменитых ресторанов столицы. - Неплохо ты раскрутился, Пиаф, - Алан рассеянно проскользил пальцем по ободку изящного фужера. - Плут, если бы я тебя не знал тысячу лет, то подумал бы, что ты меня соблазняешь. Но! - он отсалютовал бокалом красного. - Но, ты не стал бы заморачиваться на такие пустяки. Прелюдия – для слабаков, – Пиаф обвел взглядом зал. - Это все Рене. С меня вдохновение и деньги. Да и то последнее время работы много. - Твой Рене молодец. Когда Марта должна родить? - Он не мой, уже давно не мой, но это даже хорошо, Марта чудесная женщина, они счастливы, когда появится ребенок, у них будет нормальная, правильная семья. - Ты станешь дядей. У тебя получится, – Алан внимательно посмотрел на друга. - Он заслужил свое счастье. - Счастье нельзя заслужить, Пиаф, его добиваются, берут и не отпускают, – Плут посмотрел за спину мужчины и улыбнулся по-мальчишески легко и задорно. - Там Рене? Можешь не отвечать, только ему ты так лыбишься. - Всем привет. Алан, рад, что ты, наконец, соизволил посетить наше детище. У этих близнецов была удивительная магия, словно две половинки одного целого. Чувства, разделенные сумасшедшим зеркалом пополам: кротость и сила, подчинение и власть, осторожность и безрассудство, правда и ложь - одному одно, другому другое, и нельзя разделить, только вместе и никак иначе, два полюса одного мира. Их было не отличить. Алану это удавалось: «Вы разные, удивительно, что никто этого не видит. Это как спутать черное и белое». - Привет, Рене, – Алан посмотрел в темные полуночные глаза, они затягивали и разоружали душу. Если к Пиаф он привык, нашел защиту для себя, то к Рене никак не мог. Слишком теплый, слишком откровенный и беззащитный. – Много работы. - Плутишка, да ты влюбился, - только Рене мог его так называть, не боясь умереть в страшных муках. - С чего ты взял? – Алан рассмеялся, посмотрев на застывшего друга. - Во-первых, ты весь вечер соблазняешь моего братца, – Рене смешно растопырил пальцы и указал на мизинчик. - Неправда, – Плут отпил вина, пряча улыбку в бокале. - Правда. Во-вторых, Сим ведется, хотя сам этого и не осознает. - Неправда! – возмущенно стукнуло дно фужера. - Правда, - захохотал Алан. - Сим, поаккуратней с эмоциями, эти скатерти стоят целое состояние. Кстати о деле, в следующем месяце у нас дни Скандинавской кухни, мне нужен Ярвинен. - Зачем тебе этот дорогой психопат? – Пиаф неумело делал вид, что сердится. - Рыба! – Рене важно поднял к верху указательный палец. - А он - бог в рыбе! - Ну раз бог, то хорошо. Рене чмокнул брата в щеку, потянулся через весь стол, чтобы обцеловать Алана. Сим еле успевал убирать с его пути бокалы, тарелки. - Ну все мальчики, я помчался, Сим позвони, - он ткнул обличительно в брата. - А ты, Плут, будь с ним человеком, а не машиной по выполнению боевых заданий. - Давай, Марте привет. Они оба проводили гибкую фигуру глазами. - Пиаф, остановись, это ненормально, – Алан прикурил сигарету и кинул пачку другу. - Ненормально? Это ты мне говоришь? Псих, для которого убить, как выпить чашку кофе, который все бросил, уехал в Тмутаракань, скупает бензоколонки и провинциальные гаражи? Алан, что вообще в нашей жизни нормально? Алан молча смотрел, как друг нервно в три затяжки уговорил сигарету, стряхивая на пол пепел, прикурил от чинарика следующую, потер устало лоб, неловко задевая огоньком волосы, так что они затрещали. Зажмурился, пряча отчаявшиеся глаза, а потом посмотрел своим обычным расчетливым взглядом. - Успокоился? - Нет. - Ну и хорошо. Белолейск это не глушь. Я не скупаю гаражи, только гостиницу и несколько автомастерских. - Ну гостиницу понятно, там у тебя Лучик, это его мечта была. А Расист? - Деньгами пусть занимается, его это успокаивает. - А для Лазаря? - Около гостиницы ресторан. Мальчик любит готовить, – подошел официант с бутылкой вина и Алан отрицательно положил руку на бокал. - А на какой хер тебе понадобились автосервисы. Ты же терпеть не можешь возиться с машинами. - Не люблю. Но купил. - Сколько? - Два и третий почти. - Почти? - Да, – Алан прикурил очередную сигарету. - И сколько это почти длится? - С мая. Пиаф облокотился на стол, положил голову на переплетенные пальцы, иронично поиграл бровями, потом смешно вытянул губы трубочкой и чмокнул. - То есть Рене прав? Алан неопределенно пожал плечами. - Кто он? - Евгений Уткин. - И? - Пиаф, я и так сказал больше, чем надо. Сколько тебе дать времени, чтобы ты все узнал? - Сволочь ты, Плут. Минут десять. Пиаф включил планшет. - Время загрузки учитывается? - Да. Мужчина быстро просматривал всплывающие страницы. Ему понадобилось шесть с половиной минут. - Охуеть, это же ребенок! – Сим ошарашенно посмотрел на друга. - Двадцать три – он не ребенок, я в его годы… - Ой, заткнись, Плут. Ну, хочешь, я тебе подарю пианиста, мальчик высший класс - тонкий, звонкий и прозрачный. Ласковый, как котенок, – Пиаф кивнул на тапера, который, поймав его взгляд, несмело улыбнулся. - Если бы я хотел пианиста, то взял бы его. - Но ты хочешь Уткина. Понятно. Он тебя послал и еще жив, – Пиаф задумчиво отпил вино. - Еще не послал, но он это сделает. Этот мальчик будет со мной. - То есть, он не в курсе твоих планов? - Пока нет, завтра будет. - Может ты попридержишь коней, и как-то по-человечески… Ну не знаю... - Не знаешь, тогда лучше заткнись, разберись со своей жизнью, Пиаф. Я этого хочу. - Я-то разберусь. Вопрос вот в чем: «Ты этого хочешь» или «Тебе это надо»? Алан откинулся на стуле и прикрыл глаза. Юный пианист играл блюз - волшебный, легкий, он завораживал, хотелось плакать вместе с ним от одиночества, сердце разрывалось от страстной иступленной тоски, но пока звучит эта музыка, можно жить. Возможно выжить. - Блюз – это когда хорошему человеку плохо, – прошептал Алан, не открывая глаз. Пальцы на столешнице проигрывали вслед за пианистом такт за тактом. – Мне это надо. - А ему? - Хорошо играет. И ему надо.

***

Алан никогда не анализировал свою жизнь. Не расковыривал ее дотошно, выискивая причины, которых нет, не кидался в мироздание отчаянными вопросами: «Почему?», «За что?». Он никогда не просил, никогда ничего от нее не требовал. Один раз и навсегда он принял все, как есть. Так, как должно быть только для него. Одиночество – то, что объединяет всех людей, единственное, в чем они все похожи. Все остальное иллюзия, которая помогает выжить, не сойти с ума от реальности. Тогда, в дождливом осеннем ущелье, его не стало, до костей разъело смрадом смерти, мечты раздробило камнем, и страх, весь отпущенный ему свыше, одним махом стер будущее. Рождение – это боль, в ней он прокорчился по новой, чтобы стать тем, кем он был сейчас. Не существовало целей, была просто жизнь, которую ему дали заново, он принимал её условия или просто проходил мимо. Он тренировал свое тело, подстраивая его под необходимые параметры, он выбирал чувства, подходящие моменту, из предложенного перечня. Он играл по правилам, если считал это нужным, создал свои законы, свои казни и свою правду. Человеку не дано помнить свои прошлые жизни, и он не помнил. Он не просто сжег мосты, он взорвал их, расхерачил к чертям, чтобы никогда не вернуться. Только Плут – всего лишь человек, каждый год тридцатого октября он шел в церковь, ставил свечку за упокой души деда Заура, не в силах разорвать тонкую, никому невидимую нить. Алан ненавидел сны – единственное слабое место в его четком, безупречном существовании. То, что вне его контроля, не велось на его обаяние и не поддавалось силе. Их невозможно было запугать или уговорить. Наверное, это то, чего он действительно боялся. Они мешали, заставляли сбоить отлаженный механизм, выжимали слезы, которых, казалось, вовсе нет. Раз за разом он смотрел в глаза мальчишки, прижимающего к груди бутылку, и не мог ответить, выстрелил бы он тогда или нет, и незнание этого выматывало хуже правды. Усталость вязкая, как ночной кошмар, тягучая и черная, словно дёготь, утягивала сознание, мешала работе, подвергала его людей, его мальчиков, опасности. Словно тяжелый заскорузлый тулуп, прижимала к земле, каждый шаг давался с трудом. Возможно, справился бы, сломал бы себя, но рисковать семьей он не мог. Да и ребята последний год работали на износ, хоть молчали, но Алан чувствовал, что еще чуть-чуть и предел. «Усталость материала» - куратор долго смотрел на Алана: «Придете через месяц, отдохните, подумайте». Они собрались в старом доме его матери, под Белолейском. Кидались шутками, отчаянно метко, как ножи посылали в мишень, попадая в яблочко, смеялись с серьезными глазами, и каждый понимал, что сегодня, после третьего тоста, они решат для себя что-то очень важное, то, что навсегда изменит их жизнь. - Я ухожу, – Алан разлил водки по небольшим граненым стопкам. - Мы это уже давно поняли. Ты говорил с куратором? - Расист, как обычно, все переговоры взял на себя. - Говорил, – они чокнулись. – Давай без тоста. Алан слегка поморщился и оторвал перышко лука. Все ждали. Каждый из них отдал работе все: время, родных, любимых, здоровье, силы. Они стали семьей, как единый живой организм, иначе не выжить, вросли кожей друг в друга, сцепились душами так, что не разъединить, не убив. Когда вместе – они умные, ловкие, хитрые и живучие, как осы. Куда они друг без друга, как они смогут вжиться в новое одиночество. Каждый думал об этом, но ни один бы не сказал вслух. - Он отпустит, и вы со мной. - Супер, - Лучик толкнул Лазаря в бок. – А ты, не возьмет, не возьмет. Плут, он наш, куда он без нас. Да, кстати, а мы куда теперь? И тут они заржали, по-настоящему, уже свободно, еще не веря, что может сработает, дай бог, получится, и Плут будет рядом. Алан облокотился о гладкие теплые перила веранды и с мягкой улыбкой смотрел на ребят, которые окончательно расслабились. Николай Кононов – высокий и жилистый, с агрессивным ежиком светло-русых волос, зажал в железном капкане согнутой руки Егора Щепкина, их Лучика – мальчика-одуванчика, обманчиво нежного и изящного, веселого и светлого, как солнечный зайчик, который шесть лет назад тащил того на себе много километров по песчаной афганской пустыне с перебитыми ногами, захлёбывающегося кровью из пробитого легкого, который приставил пушку к виску хирурга местного полевого госпиталя, не веря, что все, что конец и заставил вытянуть Ника, держал за руку, не давая костлявой забрать. Он, смеясь, назвал его потом Лазарем, когда тот пришел в себя, а тот – «моим Лучиком». Они были всегда вместе, разделили жизнь поровну: один дом, партнеры, мужчины, женщины - неважно, главное, один на двоих, им это было необходимо, для них это было правильно и по-другому быть не могло, их поняли. На противоположной стороне от костра лыбился, наблюдая за ними, Расист, с ним он учился еще в школе при военном училище, только в параллельных классах, а учебку уже вместе проходили. Алан всегда ухмылялся, когда Семена принимали «по одежке» - здоровый, накачанный лысый мужик, разрисованный татуировками, что с него взять – тупая гора мускулов. И это было на руку, срабатывал прием «реализации фактора неожиданности», потому что более гениального аналитика и стратега, Плут не встречал в жизни, только, наверное, куратора. Они и Пиаф – вот его семья. После того, как не стало мамы, отец уехал в Париж – тренером местной сборной по борьбе, там и остался. Алану тогда исполнилось пятнадцать, он год как учился в закрытой военной школе. Отец приехал под новый год, помялся в холодном продуваемом сквозняками свидальнике и протянул конверт: - С наступающим. - Спасибо, и тебя, – Алан положил конверт рядом на поломанную скамейку. Он уже знал, что тот скажет. – Ты когда уезжаешь? - Сразу после праздников, – отец помолчал, потом неуверенно спросил. - Не хочешь на праздники домой съездить? Алан отрицательно помотал головой. - Ты же не вернешься? - Думаю, что нет. - Удачи тебе там. Алан поднялся и, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Конверт так и остался лежать на скамейке. Все имущество было переписано в феврале следующего года на него адвокатами отца. Больше они не встречались. - Я не уйду из системы, ты же знаешь, – Пиаф встал рядом и подал открытую бутылку с пивом. – Понижать нельзя? - Нельзя, - Плут взял бутылку и сделал приличный глоток. – Я могу помочь. - Нет, это откупной за Рене. - Хорошо, если прижмет, скажешь? - Ты как будто знал, когда ремонт затевал, что так будет. - Куратор посоветовал. Решено было обосноваться у Алана. Старый профессорский двухэтажный дом вместил всю команду. С несколькими застекленными в пол террасами по периметру, с четырьмя спальнями наверху, просто огромным каминным залом, просторной кухней и кабинетом на первом – он был действительно идеальным местом для команды. Небольшой гостевой домик спрятался в глубине участка, за старыми кустами сирени и акации, раньше там жила прислуга, его ребята прозвали «ту-ту» и использовали именно так - для особых случаев. Отец матери, дед Алана, был известным генетиком, в середине тридцатых, когда один за одним его друзей-ученых отправляли в ссылки или расстреливали, ему помогли. Что там за история вышла, Алан так и не смог выяснить. Архивы института сгорели в войну, а КГБэшники к своим доступ не дали, слишком высокой категории они оказались. Куратор тогда сказал, чтобы лучше он не лез, на такие рекомендации не обращать внимание, было нельзя. Землю выделили далеко от столицы, по тем временам, считай Магадан, полгода дали на обустройство, а потом чтобы никого из семейства Вишняковых даже близко около Москвы не было. На почти одном гектаре земли за четыре месяца вырос большой дом и несколько хозяйственных строений. Газ подвели уже позже, после войны. В этом доме выросла мама, там жил Алан до школы, потом конечно в Москву, какое образование мог получить мальчик в провинции. После смерти мамы, дом долго стоял в запустении, но несколько лет назад, он вложился в полную его реконструкцию, и теперь это было современное, напичканное актуальной электроникой, жилище, в декорациях старой профессорской дачи прошлого века. Ребята сами выбрали гостиницу. Сначала думали в городе, но Расист всех заразил романтикой дороги и глубоким символизмом. Переговоры на себя взяли Лазарь и Лучик, ребята честно пытались все решить дипломатическими методами. Расист только ржал, наблюдая со стороны, но к ребятам не лез, пускай учатся. Сигналом, что пора приступать к оказанию помощи подрастающему поколению новоиспеченных гражданских, послужил совершенно пустой взгляд в сторону Лучика, уж больно они хорошо его знали, и последствия от него тоже. Алан переглянулся с Лазарем, тот только пожал виновато плечами. - Егор, завтра сидите с Ником дома и занимаетесь поиском хорошего архитектора. Это не мотель, а дерьмо, все что там хорошего - это место. Шашлычную тоже к херам сносить, все заново строить. И не забудь оговорить отдельно стоянку для дальнобойщиков. Все, вечером доложите. - Мотель еще не наш, - отмер Лучик. - Переговоры ведем мы. - Уже нет, а крошить в капусту никого не надо. Все решим мирно. - Я не собирался, - процедил он сквозь зубы. - Да, ладно. Иди посуду мыть. - Да, босс, - Лучик схватил свою тарелку и помчался к раковине. «Обиделся» - одними губами прошептал Расист. - Наши помой, - скомандовал Алан. - Ник – ты вытираешь. Семен, пойдем поговорим, я офис хочу в городе снять. Так будет удобней. Работы было много, другой, странной, не такой, к которой привыкли ребята, все было в новинку. Сначала было непривычно, чудно, а потом втянулись, стало весело. Алану, по большому счету, было все равно, усталость немного отпустила, сны душу выматывали лишь изредка, ребята его счастливы, куратор не трогает, что еще надо. Его он увидел двадцать девятого мая, в пятницу. Алан просматривал длинный прайс на настенные панели из натурального дерева для офиса, когда на круг между строительными ангарами-магазинами, громко сигналя, въехала старая лаково-черная Волга - пышнобокая и лупоглазая, со сверкающими на солнце молдингами и серебряным оленем, рвущимся вперед. Обитатели рынка, громко и весело переговариваясь, окружили красавицу, одобрительно цокали, похлопывали по блестящим бокам. Ориентация для Алана никогда не была проблемой, он принял себя легко, без сомнений и соплей. В закрытой военной школе, когда подростков с ума сводят гормоны, найти партнера было несложно. Он любил секс, отпускал себя, отдаваясь удовольствию и чувствуя себя при этом непривычно живым, другим, но даже в пассивной роли он ухитрялся вести и командовать процессом, не унижая подчинять. Впервые он взял мужчину в восемнадцать. После выпускного они всей группой отправились праздновать в бар, спиртное лилось рекой и тормоза срывало от ощущения свободы, молодости и вседозволенной силы. В группе байкеров, занимавших соседний столик, он выбрал себе жертву и уже через час брал его в маленькой кабинке туалета, больно заломив руку и заставив почти уткнуться головой в бачок. Семен стоял на стреме. У него было много разных партнеров, кто-то прошел мимо, не оставив ничего, кого-то он помнил, но все они напоминали ему пустые платформы, проносящиеся мимо, на которых никогда не остановится поезд. Алан смотрел на веселого светловолосого парня в клетчатой рубашке, размахивающего руками и что-то объясняющего окружившим его мужикам, и не мог понять, почему ему так важно узнать, кто это. Почему он уверен, что глаза у него синие, как осеннее небо, и пахнуть от него должно солнцем и немного бензином. Пальцы вздрагивали, словно ощущая его кожу. И впервые на его памяти ему захотелось врубить тормоза и остановить этот чертов поезд, несущейся непонятно куда, непонятно зачем. - Шикарно, - Семен вытащил уже изрядно помятые листы из сведенных пальцев. Алан вздрогнул, наклоняя голову чуть в низ и в бок, верхняя губа дрогнула, оголяя клыки. - Ишь, тебя вштырило. Я о машине. Через неделю он знал о нем все: от детских болезней, до его ориентации. - Посмотри, как он смотрит на этого котенка, - Семен развалился в кресле, просматривая дело. - Валентин Гущин, они не любовники, – Алан открыл окно и закурил. Летний вечер маленького городка поплыл в душную комнату прохладой и сладостной тишиной. – Конечно, у них что-то было, но сейчас они просто друзья. Там у этого мелкого свои заморочки. На брата. - Оу, инцест? - Он не родной. - Ну вот, а я только завелся. Значит, твой мальчик сейчас свободен, как касса. Блядки в клубе не считаются, ты знаешь, что он только в активе работает? - Семен, я так понимаю, этим вопросом занимаются все. Расист пожал плечами: - Ну, а что ты хотел, мы волнуемся. И правда, а что он хотел. - Ты не хочешь познакомиться с ним поближе? Лучик и Лазарь притащили очередную жертву разврата и были выдворены в гостевой домик, чтобы их стоны и крики не отвлекали. Алан лежал на спине и смотрел на причудливые тени от старой яблони, при каждом порыве они взрывались ломанным танцем, создавая все новые и новые метаморфозы. «Как мир меняется! И как я сам меняюсь! Лишь именем одним я называюсь» (Н. Заболоцкий «Метаморфозы). Он не хотел больше умирать, не хотел отделять от себя свои мертвые тела, закапывая их глубоко, а потом забывать, где могилы. Он остановил свой поезд, не зная, хватит ли угля развести в топке огонь по новой, правильно ли он поступает, или это ошибка и выверт уставшего мозга, который обернется забвением и одиночеством без права на амнистию. Уже неважно. Это его мальчик, он хочет, чтобы он был рядом с ним. Его тело сходит с ума от желания, только чудом он удержался тогда, у него дома, и не взял его, постанывающего под его руками, беззащитного и нереально желанного. Ребята терпели все молча, не комментировали приобретение никому ненужных автомастерских, не обижались на вечерние тренировки до рвотной кислоты во рту, молча уходили в гостевой домик на блядки или вообще уезжали в Москву, от греха. Правда, к осени они были готовы этого Уткина упаковать в хрустящую бумагу с блестками, сверху прикрепить красный бант и вручить боссу, пусть успокоится. Лучик же больше беспокоился о мальчишке, зверь присвоил себе добычу, при этом, забыв поставить ее в известность об этом. Семен же бесился не на шутку, считая, что у Алана посттравматический синдром, и крыша поехала основательно, а от парня надо срочно избавляться.