Оксюморон.

«Тудух, тух, тух, тудух» - старая груша по-старчески стонала, принимая удар за ударом. - Уткин, не части, – тренер ощутимо толкнул его в плечо. – Хочешь побеситься, иди в парк, побегай, а имущество мне тут не порти. Дыхание, следи за дыханием. Какое к херам дыхание, когда Женя готов был задохнуться от злости на этого самоуверенного козла: «Хочу, чтобы ты был со мной». А роллами не обложиться и не лечь на стол – кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста? Злился на себя, растекшегося похотливой лужицей и готового самому эти гребаные роллы разложить по своему заду. Не, ну это понять можно, когда кончаешь, что только в голову не придет. «Тудух, тух, тух», а что собственно произошло, а ничего, ну отдрочили ему, что такого. Не трахнули же. И Варьке не пожалуешься, тот опять заведет свою бодягу о равноправии партнеров, о том, что Женька – сноб, и рассматривает пассивную роль в сексе, как унизительную, а потом тот обидится и надо будет просить прощения. Ничего страшного не произошло: «тух, тух, тух, тудух». Завтра вечером в клуб. Все, хватит хренью страдать, не о чем заморачиваться, снимет мальчика. Кто здесь мужик, я мужик, самый настоящий крутой, здоровый мужик, самец: «тух, тух, тух, хрясь, бабамс». - Уткин, а ну пошел отсюда. В клубе было накурено и душно. Женя с трудом протолкался к стойке через толпу пестрой молодежи, неритмично двигающейся под очередной хит сезона. - О, Юстас, я думал все, мы тебя потеряли, – как Женя стал Юстасом, никто не вспомнит, но у бармена это получилось очень логично, и вот уже шутке «Алекс - Юстасу» почти три года. – Темное будешь? Сегодня супер, разливное. Женя кивнул, усаживаясь на высокий неудобный стул, ему все время казалось, что он на нем выглядит, как слон на маленьком мячике в цирке. - Какое? - Да какая разница, говорю же, классное, – бармен налил в высокую пузатую кружку пива, по совести подождал, пока опадет пена, долил до краев. – Ну, Алекс – Юстасу. Женя отпил немного, провокационно облизал губы, поймав заинтересованный взгляд Алекса и, поморщившись, оглядел зал. - Что кривишься? Есть неплохие экземпляры. - У вас что, сегодня бесплатный минет в программе, народу прорва? - Юстас, ты только скажи, и этот пункт будет всегда для тебя бесплатным. Дальше пикировок у них никогда не заходило, потому что оба знали, ни один не ляжет под другого, но это им не мешало раззадоривать друг друга намеками, шутками, взглядами. - Вон видишь, малыш с маленькой попкой, у него сегодня днюха. - Который? Они все там с попками, готовыми к употреблению, – Женя оглядел толпу малолеток. - Да, это уж точно, все готовы, бери и пользуй. Вот в наше время такого не было. - И не говори, - они оба тяжело вздохнули, каждый вспомнил, что было три-четыре года назад. – Ну, так который, в штанах желтых? - Не, тот, что в штанах, пришел вон с тем папиком. Видишь, в углу сидит, коньяк хлещет. Как можно эту помойку пить? Короче, выгуливает малыша, чтобы тот не заскучал, был всегда бодр и доходчив. В рубашке синей, хорошенький, правда? - Ничего. Слушай, Алекс, тут такое дело, мне нужен юрист и бухгалтер. Нет на примете? - Что, оба пассивы? - Почему пассивы, мне они для работы нужны. - То есть, активы? - Блин, Алекс, мне просто нужен хороший юрист и бухгалтер. Для начала проконсультироваться. - Не трахаться? - Нет. - Ну, Юстас, ты и озадачил, юрист и бухгалтер, да еще и не трахаться. А как же ролевые игры? Женька осуждающе посмотрел на юмориста, допил одним махом остатки темного и злобно шлепнул кружкой. - Ну ладно, не злись, я подумаю. Повторить? Потом было очень много «повторить», много разноцветных огней, пульсирующих под музыку, много ритма, заставляющего тело двигаться в унисон с толпой. Руки, блуждающие там, где не надо, чужие пальцы, которые обещающе сжимали, гладили и ласкали, стройное тело, прижимающееся к нему все теснее. Женька, то всплывал в реальность, с удивлением оглядываясь, что я здесь делаю, то опять нырял в пьяный похотливый омут. Все уже казалось не таким страшным, даже смешным, а еще ему жутко хотелось трахаться. Парнишка был хорошенький и веселый. Они, спотыкаясь, поднялись на второй этаж, долго целовались около двери, но когда Женя почувствовал, что его штаны почти спущены и член давно гуляет на свободе, периодически попадая в горячий рот, волевым усилием оторвал от себя пацана, всё-таки открыл дверь комнаты и затащил его туда. По существу, комната была одной большой кроватью, еще узкий проход к лилипутской душевой и хит сезона – зеркальный потолок. Ребята говорили, что наблюдать за его задницей, напряженной спиной, когда он вдалбливался в них, было одно удовольствие и заводило почище любого порно, ну пускай смотрят. Женька посчитал, что прелюдии уже закончились и можно приступать к основному блюду, поэтому парень был очень быстро раздет и поставлен раком. Член стоял болезненным колом, терпеть было невыносимо трудно, хотелось скорее, и он пытался одновременно нашпиговать парня смазкой, растянуть хоть чуть-чуть и разорвать упаковку с презервативом. Когда член был уже наведен на цель, и сознание в предвкушении рисовало ему райское блаженство, его больно схватили за шею, задрав вверх плечо, откинули на другой конец кровати. Хмель таял, как утренний туман перед жарким днем, и Женька с ужасом, совершенно трезвый наблюдал, как Алан стащил парнишку с кровати, сунул ему в руки комок с одеждой и вытолкнул из комнаты. В проеме двери маячила испуганная физиономия Алекса: - Юстас, у тебя все хорошо? - Да зашибись. Женя сидел в углу, задрав ноги, и пытался придумать, что ему дальше делать. Алан захлопнул дверь, щелкнул замком и медленно повернулся к нему. - Я же предупредил тебя, – прошипел он. Ровный аристократический нос наморщился. - О чем? – Женька подумал, что тот сейчас зарычит на него. - Чтобы ты не совал его куда попало, – они оба посмотрели на крепко стоящий член. Вот кому было плевать на все. - Это когда? - Я тебе говорил, что хочу, чтобы ты был со мной? Женька неуверенно промычал. - Вот тогда и предупредил. - То есть, это означало: «Не суй свой конец, куда не следует, и твоя жопа принадлежит мне?». - Если эта формулировка тебе более понятна, то да. Они оба посмотрели на тему разговора, которая продолжала стоять, упакованная в прозрачный блестящий латекс. Алан, немного заторможено, не отрывая от него взгляда, стянул куртку, за ней также медленно, словно в трансе - черную футболку. - Сними это. - Что это? - прохрипел Женька. Зачем он раздевается, чего удумал? - Резинку сними. - Зачем? - Женя дернулся, от чего член вызывающе качнулся. И тут он услышал самое настоящее рычание. Бляха муха, да что же это такое: «Упади, сволочь», «Падай, паскудный предатель» - он в отчаянии схватился за член, пытаясь его опустить. -Убери руки и оставь его в покое, – Алан неожиданно рявкнул на него. Женя даже вздрогнул, быстро отдёргивая руки. Мужчина огляделся, потянулся к большому полиэтиленовому пакету с запечатанными чистыми полотенцами. - Зачем тебе полотенца? Тот, не обращая на него внимания, достал из заднего кармана небольшой нож, сделал резкое движение рукой, фиксируя выскочившее лезвие. Вскрыл пакет. Полотенца отправились на пол. Разделил полиэтилен на две части. - Иди сюда. - Неа, нож убери. Алан, щелкнув, убрал лезвие и бросил нож на куртку. - Иди сюда. - Зачем тебе пакет? Ты меня задушишь? Алан закатил нетерпеливо глаза, чуть поддавшись вперед, схватил Женьку за ногу и резко дернул на себя. Не ожидавший такой подлости, парень потерял равновесие и, проехав на заднице по скользкому покрывалу, распластался по кровати порнозвездой с бесстыдно торчащим к верху членом. Алан прижал его своим телом, обхватил голову руками: - Тшш, маленький, – прошептал он, покрывая неожиданно нежными поцелуями лицо. Члену, зажатому между ними, стало очень хорошо, и Женька, не в силах сдерживаться, застонал. - Я не маленький. - Маленький и глупый мальчик, – Алан оторвался от него, сел, прижав бедрами. – Руку дай. - Не дам, - он забарахтался под ним. Стальные пальцы нажали на шею и сознание поплыло. Женя подергал крепко привязанными к спинке кровати руками. - Отвяжи. - Обязательно. Тело плыло в сладком дурмане. Желания сопротивляться и сердиться пропали с первыми прикосновениями, растворились без следа в невероятной нежности. Женька нетерпеливо выгибался, подставляясь под неприличные, откровенные ласки. Губы распухли от жадных и глубоких поцелуев, но их было преступно мало, не хотелось отпускать и Женя капризно требовал их каждый раз, когда Алан переключался на его шею, руки, живот. Он задрожал, когда скользкие пальцы настойчиво входили в него, испуганно смотрел в хмельные медовые глаза, чтобы они успокоили, и Алан убаюкивал взглядом, так нежно, ласково-спокойно, что Женька расслаблялся, ждал, чтобы твердые надежные руки удержали его страх, и тогда чуть шершавая ладонь гладила живот, бедра, забирая неуверенность и ужас первого раза. Он крепко прижимал к себе мужчину, не осознавая, что руки давно освободили, царапался и скреб по спине, вырывая глухие стоны. Взгляд не мог оторвать от отражения чужой мускулистой спины, разрисованной адским художником тонкими белыми нитками шрамов, от движений крепкого зада между его бесстыдно разведенных ног. Муторный, какой-то чужой рассвет, с трудом продираясь сквозь ненормальную ночь, лениво разливался за окном быстро несущейся машины. Темные, почти черные силуэты деревьев выскакивали, как черт из табакерки, из белесого туманного пространства, то ли реального, то ли придуманного. В машине работал кондиционер, но Жене было душно, до паники не хватало воздуха, казалось, сейчас задохнется. Он с трудом сообразил, на какую кнопку нажать, чтобы приоткрыть окно. Влажный осенний воздух остудил лицо и мысли, которые сжигали его навязчивыми тлеющими угольками. Алан иногда поглядывал в зеркало, но, слава богу, молчал. Женька был не уверен, что не сорвется в неприличную истерику. Машина тихо урчала, но, казалась, что стоит просто оглушающая тишина, громче крика, пронзительней воя. Каждый из них молчал слишком громко, слишком о многом, слова сейчас были лишними, бесполезными. - Мать дома? – Алан пискнул сигнализацией и пошел вслед за ним в подъезд. - Не знаю, - Женя медленно, как старый дед, поднимался по лестнице, третий этаж, на который раньше он взлетал через две ступеньки, сейчас казался немыслимо далеко. – К бабке должна была поехать. Он остановился около двери, соображая, где у него ключи, похлопал по карманам. Потом пришла мысль, что он никогда к нему не обращался. Никак не называл, только в бесконечных мысленных разговорах, то директором назовет, то козлом. Женька недобро усмехнулся. - Алан Тимурович, у меня Бобик остался там, – он, наконец, нашел связку от дома и непонимающе уставился на нее. – Я не знаю, где ключи от него. - Алан. - Вот и познакомились, – Женя истерично хохотнул. – А говорят, секс не повод для знакомства. - Секс не повод ни для чего. Машину пригонят позже. Алан забрал ключи, сам открыл дверь, посторонился, пропуская его вперед. Женя на автомате разделся, зашел в ванную помыть руки, не зажигая свет, смотреть на себя не хотелось, обтерся о брючины и побрел в свою комнату. Душ бы принять, чтобы смыть с себя всю эту ночь, но не было сил, желания прикасаться к себе. Плед с кровати уже был снят и аккуратно сложен на стуле. - Давай ложись, я тебе сейчас чай сделаю, - Алан постоял в дверях, наблюдая за ним, а потом ушел на кухню. Свалил бы он совсем. Женя послушно разделся, долго складывал в аккуратные стопки одежду, но потом все-таки улегся, завернувшись в одеяло с головой. Попытался закрыть глаза, от ярких истеричных всполохов закружилась голова, опять стало не хватать воздуха, и он высунул нос подышать. Одеяло стянули. - Садись, пей, – мужчина присел на край кровати. Протянул синюю чашку. – Он не горячий. Женя послушно отхлебнул, покрепче обхватил ладонями чашку, его немного знобило, поэтому ее теплые бока приятно согревали. - У нас в семье всегда заваривали чай с травами. Чайник был темно-синий, кобальтовый, с золотым тиснением, литра на два, наверное. Мама целый стог сена туда ухитрялась впихнуть, самих чайных листьев не было почти. Аромат стоял на весь дом. И вкус у него был немного горьковатый. Алан вытянул подушку из-под Жени, переложил повыше. - Я не пью сладкий чай. - Я мед добавил. - Алан, а что дальше? - Дальше ты поспишь, а я тебе приготовлю хаш. - Что-то неприличное? - На сегодня все неприличное уже произошло. Это суп, на Кавказе его едят с утра. Хорошо от похмелья помогает, правда варить надо долго, часов шесть, а едят его лавашом, только детям дают ложки или гостям. - Ты оттуда родом? - Нет, я в Москве родился. Отец – осетин, в восемнадцать приехал в Москву учиться, там он уже с мамой встретился. На рынке. Она мясо выбирала, а он не смог смотреть на этот ужас, помог. Мама плохо готовила, не любила. Ее давно уже нет. - У меня папа умер год назад, - зачем-то поделился Женя. - Я знаю, - Алан забрал чашку, наклонился и чмокнул его в лоб. – Спи. - Я не засну. - Заснешь. Странный это был сон, тяжелый, изнуряющий обманчивыми сновидениями. Отец снился, живой и веселый, такой из прошлого, он улыбался своей особенной улыбкой – доброй и немного смущенной, и говорил, что мать, наконец, дождалась, что теперь он не один, а Женька, все никак не мог понять, о чем речь. Ему снилось, что он никак не может заснуть, ворочается с боку на бок, и куда бы не повернулся, видел смуглую спину, расчерченную белыми тонкими полосками. Он водил по ним пальцем, закручивая в курчавую восточную вязь, знал, что там что-то написано, только никак не получалось прочесть. Его разбудил хлопок двери, вышвырнул из сна, который тут же растворился в ярком солнечном луче, протиснувшемся в щель между шторами. Женя принюхался, пахло куриным бульоном, рот тут же наполнился вязкой голодной слюной. Война войной, лишение девственности там же, а кушать очень хочется. Может, мама приехала, а этот ушел, наконец. Женя натянул джинсы и чистую футболку, на цыпочках выскользнул из комнаты. На кухне тихо переговаривались. - Как он ездит на этой колымаге, еле ее завел, – это про Бобика, сообразил Женя. - Будешь кофе? – этот голос он узнает из всех. - Буду, смотрю, ты тут уже обжился, – табуретка проелозила по линолеуму и скрипнула под весом тела. – Ты малышу и вправду машину бы хорошую подкинул. На этой опасно ездить. «О как, малышу, хрен мне задалась ваша машина. Надо будет, сам куплю». - Хотя, ты ему столько отвалил за поржавевший ангар, что он может себе сам купить. Должок его выкупил, ну здесь я молчу, он теперь у тебя в кулаке, или лучше сказать на х*е. Ну, что Плут, стоило оно того или нет? Как мальчик, сладкий? Может, дешевле бы обошлась блядь из борделя? И не стоило ребят мучить столько времени своим психозом. Дальше он ничего не слышал, в ушах затарабанило, сердце застучало, как припадочное. Купили, значит, как дорогую блядь. Он попятился в коридор. На калошнице лежали ключи от Бобика, взял их аккуратно, чтобы веселый металлический терьер не звякнул, подхватил кроссовки и рванул из дома. Бобик, почуяв хозяина, завелся на раз, ни разу не взбрыкнул. Женька газанул со двора, как сумасшедший, распугав дворовых кошек, греющихся в последних теплых лучах. Только на трассе немного пришел в себя. Бензина было меньше трети, денег нет, до матери он не доедет. Остановил машину на обочине, пошарил в бардачке, слава богу, не выкинул почти пустую пачку Явы, забытую Чинариком. Едкий смолистый дым обрушился на легкие, вызывая кашель и боль в горле. Но это было лучше, чем ничего. После душной машины, сырой осенний воздух, пропитанный запахом мокрой земли, увядающих листьев и бензином, показался невероятно сладким и таким желанным. Конструктивного разговора с самим с собой не получалось. Он просто потонул в наивной, истеричной обиде, и все скатывалось в причитания, какой он несчастный, и как его использовали. Он представлял, как кидает ему в лицо деньги, а несколько купюр летят в того, кто говорил про блядь: «Подавись своими деньгами, и секс с тобой был отстойным». Потом ему виделось, как его мастерская стала невероятно популярной, он приходит в банк и требует от них выкупить его долг обратно. Осознавать, что это все бред и несбыточные фантазии не хотелось. Солнце покатилось за частокол леса, тепло быстро растворялось в сентябрьском вечере, и ему стало совсем грустно и зябко в тоненькой футболке. Очень захотелось домой в тепло и есть, горячий аппетитно пахнущий бульон был бы очень кстати. Женька упрямо пульнул окурок в буро-зеленый кустик осоки. А вот хрен вам. Обогнув город объездными, только ему известными дорогами, прополз по развороченной тракторной колее через сонное колхозное поле, потом по просеке через лес, и выехал к их с Варькой озеру. Раза два он слышал шум вертолета, один раз даже увидел его, тот шел низко, в стороне, ближе к трассе - небольшой с красно-синей полосой. Спасатели, случилось что? У них было удивительное озеро, вдали от двух других, больших, с песочными пляжами и множеством отдыхающих летом. Они нашли этого малыша случайно, заросшего большими желтыми кувшинками, утыканного острыми иголками болотной травы. К нему не наведывались вездесущие рыбаки, сюда нельзя было проехать на машине, только по хитрому маршруту, о котором знали немногие. Здесь он целовался с Варей впервые. Женя достал из багажника старый плед, завернулся в него и подошел поближе, прямо к черному от старости трамплину. Мастерили его втроем - он, Варя и отец. Сколько ему, наверное, лет семь, все хотели отремонтировать, но руки не доходили, а теперь и некому, и никому не нужно. Уже почти стемнело, в свете тусклых фар Бобика озеро казалось зловещим и неприветливым. Что его сюда принесло, думал полегчает, раз это их тайное место. Только Вари нет рядом, холодно, голодно и ночевать придется здесь. Очень хочется все отмотать назад. Только вот до какого момента, он не мог для себя решить. Не было физического принуждения, разве только совсем чуть-чуть, он сам отвечал, щеки запылали, от некоторых воспоминаний. Но почему такое чувство, что его изнасиловали, и такая грязь в душе. Он наступил на скользкие доски, вода внизу казалась совсем черной, как космос, и свет словно плыл по поверхности, не в силах проникнуть в этот холод и темноту. Вот и на душе также, все ледяное: чувства, мечты, желания, а свет просто огибает его, брезгуя коснуться. Шум мотора совсем тихий, урчащий показался игрой воображения, но впереди на просеке заметались лучи. Он уже знал, кого принесла нелегкая, глубоко вздохнул, усмиряя заколотившееся сердце. Свет от фар осветил все озеро, больно ударил по глазам. Женька прищурился, но ничего не было видно, только расплывчатый силуэт, который стремительно приближался к нему. Глаза защипало, и он отвернулся, делая небольшой шаг назад. Как в замедленной съемке, ноги медленно проскользили вниз, в пустоту, больно карябая икры, сдирая кожу на спине, а потом оглушительно шарахнуло по голове. Женька сидел в машине, почти уткнувшись носом в фугачащую на полную катушку печку – голый, завернутый в одеяло, с накинутой сверху курткой, от которой вкусно и знакомо пахло. Его трясло и сильно клонило в сон. Периодически он поднимал глаза и смотрел на курившего Алана, потом снова утыкался в бардачок. А ведь тот тоже мокрый и ему, наверное, ужасно холодно. Женя несколько раз порывался позвать его в машину погреться, но каждый раз останавливал себя. Наконец, тот щелчком отпульнул очередной окурок и решительно сел в машину. - Согрелся? – Алан завел машину и, круто развернувшись, медленно покатил между деревьями. - Почти, – Женька буркнул, отвернувшись к окну. Потом резко повернулся и неожиданно завис на сбитых костяшках смуглой руки. – А машину опять этот пригонит. - Он кивнул на руку. - Я сам, утром. В салоне было тихо и сонно, Женька периодически клевал носом. - Я пришел к ним в школу в четырнадцать, в середине учебного года. Сбившиеся стаи, устоявшаяся иерархия, а тут я - мальчик-с-пальчик: «Принимайте, гостя дорого». Ну, меня и приняли. Хорошо приняли, странно, что я до дня прописки дожил. Только потом узнал, что еще не самый ахтунговый вариант выбрали, могли и через строй пустить. - Изнасиловать? – Женя в ужасе оторвался от темного провала окна, в котором все равно ничего не было видно. – Что это за школа такая? - Нет, ну и мысли испорченные, - хохотнул Алан. – Военная закрытая школа. - Таких не бывает. - Почему не бывает, очень даже бывает. А на счет пустить через строй, я имел в виду, что такая казнь была, прогоняли через строй солдат, человек так в тысячу, с палками, и каждый должен ударить. До середины не доходили. Там палок, конечно, не было, но пройти через параллель старших, и пускай каждый ударит вполсилы, инвалидом точно останешься, если выживешь. А меня пожалели, привязали в спортзале к шведской стенке, били не сильно, но мне хватило, пресса не было, живот мягкий. Я почти сознание потерял, вообще плохо соображал уже, что происходит, когда Семен все там разнес. В лазарет на руках принес, еще чуть-чуть и кранты, селезенку разорвали. Потом, когда «черножопым» меня стали называть с легкой руки одного прыща, мне то все равно было, а Сем бесился страшно. Изловил того в туалете, раздел догола, покрыл черной лаковой краской, полностью всего, даже волосы, и пустил по этажам бегать. Две недели в карцере и кличка Расист на всю жизнь. Я его тогда спросил: «Почему?». «Инстинкты». - Герой. - Жень, он действительно герой. Если бы не он, не было бы сейчас нас. Он столько раз спасал мою задницу, что она практически принадлежит ему. А вот я ни разу. Понимаешь, я еще ни разу не вернул ему долг. - Поэтому он может сравнивать меня с блядью. Хотя ситуацию он описал верно. Когда машину мальчику подкинешь? И да, не забудь сказать, когда тебе понадобится снова моя жопа, я подготовлюсь. Долги надо отдавать, ведь верно? - Он не сравнивал тебя с блядью. - Нет? - заорал Женька. – Хорошо, он просто назвал все своими именами. Женя начал раскачиваться, как болванчик, туда-сюда, тихо подвывая: - Все это бред. То, что происходит - ненормально. Так не должно быть. Алан резко затормозил, уходя на обочину. Притянул к себе не сопротивляющегося, уже всхлипывающего мальчишку, прижал крепко-крепко и зашептал в еще влажную макушку: - Мальчик мой хороший, прости меня, дурака. Слышишь, прости, – Женя тихо забормотал жалобы, пытаясь ввинтиться еще глубже в мокрую рубашку. – Давай так. Ты занимаешься мастерской, там ты хозяин, как считаешь нужным, так и поступай. Работы много, скучать не придется, Расист прав, согласен? – Алан дождался утвердительного кивка. – Отлично. Теперь, что касается нас, я хочу, чтобы ты был со мной, – Женя дернулся, но его прижали еще крепче. – Это не обсуждается. Я дам тебе время, подожду, пока ты придешь ко мне сам. Только имей в виду, когда это произойдет, я больше тебя не отпущу. Никогда. Когда за Аланом захлопнулась дверь, Женька побрел греться в душ, а потом очень долго ел. Суп с неприличным названием оказался божественно вкусным, он смолотил две тарелки. А потом открыл банку со сгущенкой, попытался компенсировать себе плохое настроение. Но у него не вышло, как у Вари, настроение не поднялось, только сладкое зря перевел. А утром его разбудил звонок, и Варька сообщил ему, что у него умер отец, и он первый раз соврал другу: - Как у тебя с твоим? - Никак, ждет, когда я под него лягу. - Ну, а ты? - Ну, а я, как видишь, не лег еще. Не смог он рассказать Варьке, не сейчас, потом признается.

***

Осень просто выпала из его жизни, как ее и не было. Беготня, нервотрёпка, крик и работа, бесконечная работа. Алана он практически не видел, только по понедельникам на разборе, так ребята называли совещания. Женя сначала очень дергался, все заглядывал в лица мужчин, боясь увидеть ироничные взгляды, ждал двусмысленные фразы, намеки. Но их все не было, и не было, наконец, его немного отпустило. Открыто вставлял свои пять копеек, иногда забывался и кричал вместе с остальными, спорил с Аланом, тогда тот улыбался слегка, еле заметно, одними глазами, но Женя всегда это замечал и сгорал от стыда. Ребята делали вид, что ничего не видят. В конце ноября Алан попросил его задержаться после разбора. В животе все защемило, пульс забился в ушах. Алан сдержал слово, он не притрагивался к нему ни намеками, ни взглядами, ничем. И спокойствие, которое пришло на смену тревожному ожиданию, стало вдруг раздражать, слишком спокойно. В клуб больше не ездил, такого позору натерпелся, стыдно Алексу в глаза смотреть. Он варился в своих неясных надеждах, щемящих, даже ему непонятных мечтах, неуловимых, едва касающихся сознание снах и уже не понимал, что хочет на самом деле, что ему нужно. - Я хотел с тобой поговорить, – Женька замер на стуле сурикатом. Что ему ответить, может сказать, что давай попробуем. Или перебьется, пусть еще ждет, он еще не готов и не решил. - Хочешь кофе? - парень замотал головой, ну говори, что там или нет, не говори, потому что я не знаю, что тебе ответить. – Я хочу продать два автосервиса, если ты, конечно, не хочешь их взять под свое руководство, они мне не нужны. Точки объективно невыгодно расположены и убыточны. Ну, что скажешь? Ничего он не скажет, потому что ожидал другого вопроса, совсем не такого предложения. Вот дурак наивный. Сука, поматросил и бросил. А мне по фигу! - Жень? - Что? – он почти заорал. Замолк на секунду, приводя голос в порядок, укрощая эмоции, зло зыркнул на Алана. Ну, что за улыбка у него такая хитроскроенная, лисья, сразу и не поймешь, что лыбится, но Женя-то, конечно, сразу это просекает. – Не, я не потяну. Мне бы со своим сервисом разобраться. Два бокса уже готовы, сейчас третий заканчивают, лифты остались и оборудование по диагностике, а к мойке еще не приступали. Расист говорит, лучше по теплу начинать. Семен, – Женька неожиданно покраснел, – Семен Александрович. - Хорошо. Там некоторые ребята к тебе просились, возьмешь? - Надо посмотреть, кто. Я их всех знаю, запойных не возьму, мне своих за глаза, – Женя поймал себя на том, что размахивает руками, то бокс изобразит, то лифт, потом вот за глаза попытался показать, проведя по шее два раза ребром ладони. Да, лечиться вам надо, Евгений Николаевич. – Ну, я пойду? Не дождавшись ответа, Женя собрал свои записи и направился к двери. - Всего хорошего, Алан Тимурович. Громко треснул переломленный пополам карандаш. - Я завтра в час заеду за тобой, поедем в город, пообедаем. - Завтра я с Лучиком, ну, с Егором, в два часа в «Бучке» встречаюсь, – Женя подумал, что прозвучало очень двусмысленно, поэтому он поспешил добавить. – Обсуждаем идею кафе на сервисе. - Я тоже по делу, – Алан сжал губы и посмотрел так, что Женька решил не спорить, обед так обед, да хоть полдник. - Конечно, я перенесу встречу.

***

Жене туго пришлось первое время, и он совершенно не ожидал, что помощь придет от Семена. Язвительный и прямолинейный, тот иногда вызывал бурю эмоций у Женьки, который обижался, хамил, потом извинялся. Но его советы всегда были полезны, он терпеливо объяснял Жене азы, и так, что тот не чувствовал себя глупым несмышленышем. С Расистом было тяжело, но без него он бы не справился, иногда казалось, что тот принял его в свою стаю, а потом, вдруг Женька чувствовал себя лишним, неуместным. Вот с Егором было очень легко. Лучик - ему так подходило это имя, с ним Женя все время смеялся, они придумывали совершенно идиотские, фантастические идеи, получали потом вместе нагоняй от Семена. С Ником совсем ничего не выходило, он несколько раз пытался завязать с ним разговор, спросить, но тот уходил, отделывался односложными фразами. Даже на внешность он был угрюмым и суровым, а шрам через ухо делал его еще больше похожим на нелюдимого пирата. Только когда он был рядом с Лучиком, на его губах появлялась улыбка, удивительно преображавшая его. Алан утаскивал Женьку обедать почти каждый рабочий день и никогда в выходные. Сначала он очень волновался, сам не зная отчего, проговаривал ответы на гипотетические вопросы, придумывал темы для заполнения неловких пауз, но все оказалось легко и просто. Темы находились, паузы заполнялись смехом или уютным молчанием. Алан много рассказывал о школе и учебке, явно наслаждаясь тем ужасом, с которым тот, приоткрыв рот, слушал: «Ты придумываешь!». Тогда Алан скептически приподнимал бровь, осуждающе смотрел исподлобья на парня: «Ни разу». На вопрос Жени, чем он занимался до того, как стал Директором, Алан ограничился коротким: «Некоторыми военными операциями». Это тема больше не поднималась. Иногда он рассказывал разные байки из своей прошлой жизни, а Женя жадно ловил такие скупые, но очень важные для него эмоции, пытался его прочесть. Ловил застывший взгляд, затянутый в воронку воспоминаний, и вдруг становилось жутко от понимания, что за веселым беззаботным рассказом стоят боль и смерть. Смотрел на чуть поджатые губы, еле заметно вздрагивающие тонкие пальцы и, вдруг, тоска и холод захлестывали с головой, мгновенно вымораживая насквозь. Но, если теплые медовые глаза смеялись, Женя не выдерживал и, подхватив смешинки, хохотал не в силах остановиться. Ему было лет десять, когда мама настояла на том, чтобы мальчик ходил на бальные танцы. Какой был дома скандал! Представить Женю томно вальсирующего, было сложно и откровенно смешно. Варя глумился над ним потом еще год, не меньше, однако мама была непоколебима. Издевательства над ребенком продлились месяц. Но, что удивительно, Женя на всю жизнь запомнил уроки пожилой дамы-балетмейстера: «Все самые скрытые желания и страхи можно увидеть в человеке, когда он танцует, даже если он очень хочет это спрятать. Партнер становится вами, а вы им. Вы единое целое, которое чувствует, любит, желает и боится. Он знает, что знаете вы. Вы чувствуете, что переживает он. Бойтесь танцевать, если вам есть что скрывать». И теперь Женя не мог отделаться от чувства, что их беседы с Аланом похожи на танец, о котором говорила женщина. Ему становилось страшно от того, что этот человек прирастал к нему, становясь нужным, проникал сквозь кожу, от чего Женя ощущал его, как самого себя, его раздражало, что он непроизвольно ловит его взгляд, заглядывает в глаза, в поисках ответов: «Тебе интересно со мной?», «Ты меня понимаешь?», «Ты чувствуешь меня также, как чувствую я тебя?». Иногда к ним присоединялись ребята. Тогда Женя ощущал себя брошенным и ненужным, словно его выкинули за невидимую зеркальную границу, за которую ему вход был заказан. Им не нужны были слова, они вполне могли разговаривать одними взглядами, жестами, улыбками. На новый год Женя познакомил Алана с Варей, они все вместе на каникулах ездили на городские горки, а потом отогревались у Ника в «Бучке». Женя очень переживал: поладят или нет. Но все получилось очень мирно и весело. Когда он уже вез друга в Москву, тот не выдержал: - Ну и козел ты, Уткин. - С чего это? - Женя даже растерялся. - Сколько можно мужика мучить и себя заодно. Женя тогда насупился, обиделся, долго молчал, потом упрямо, уже не веря самому себе, выдал: - Мы работаем вместе, он мой начальник. Я вообще не понимаю, о чем ты. - Да иди ты, – Варя отвернулся к окну.

***

«Бучок» получился очень уютным, он быстро завоевал любовь у дальнобойщиков, которые останавливались в мотеле у Лучика, да и просто проехать мимо было сложно, клиентов хватало. Один зал был открыт круглосуточно, там можно и позавтракать, и пообедать быстро, да и по деньгам относительно прилично. Другой зал имел статус повыше - более камерный, с живой музыкой по пятницам и выходным, стал очень популярным среди горожан Белолейска, опять же, мотель поблизости. Семен заехал за Женей около семи, последнее время работы у всех прибавилось и совместные обеды никак не получались. Алан в понедельник предупредил его, что занят и позвонит. Женя ждал, телефон запихнул в задний карман, хотя было неудобно. Он так привык к этим встречам, что чувствовал себя немного обманутым. Когда он пожаловался Варе на это, то получил: «Сам виноват, не удивлюсь, если он найдет себе кого-нибудь». Сегодня было особенно весело, ребят просто пробило на шутки, смех периодически взрывал небольшой зал. - Лучик, - Женя пнул локтем соседа, – мы чего-то празднуем? - Сейчас еще один подгребется, и узнаешь, - заорал ему на ухо Егор. – Ты жуй мясо, когда он приедет не до еды будет. Предчувствие чего-то нехорошего чуть-чуть кольнуло Женю еще в понедельник, сейчас же ожидание того, что что-то может произойти, просто съедало его изнутри. Не хотелось ароматного шашлыка, хотя такой вкусноты он никогда раньше не ел, Ник его сам готовил, ни пива, темного бочкового. Женя все смотрел на Алана и думал, как ему идет белая рубашка, зря он последнее время не вылезает из черных водолазок. Пытался поймать его взгляд, но тот словно ускользал от него, вот он рядом, близко, почти касается его, но все время мимо. - Уткин, ты что скуксился, - Лучик бесцеремонно схватил его за подбородок и повернул к себе, потом перевел взгляд за спину и расплылся в ехидной улыбке. – Наконец-то, Пиаф, ты ехал пешком? - Летел на танке. Женя обернулся и застыл, был бы кошкой, зашипел, вздыбливая шерсть на загривке. Такого гостя он не ожидал. Мужчина был действительно красив, классической, немного нежной красотой. Таких людей снимают в дорогой рекламе, чего-то очень гламурного и пафосного, возможно, коллекционных духов или часов, стоимость которых сравнима с ценой самолета. Эти мужчины и женщины проходят мимо, оставляя после себя только чувство ущербности и злости от их недосягаемости. Он придирчиво оглядел серый с небольшим отливом костюм, который идеально сидел на изящном стройном теле, идеального, на его взгляд, мужчины, ну и ладно, у идеала есть еще одно определение – шаблон. Закончив осмотр, Женя поднял глаза и встретился взглядом с бесстыже-зелеными, чуть раскосыми глазами. Блять, вот оно, то, чего он боялся. Ему улыбнулись вызывающе нагло: «Ну, здравствуй, мальчик». Женя быстро отвернулся, почувствовав, как неприлично запылало лицо, будь оно неладно. Мужики заголосили слова приветствия, то, что тому рады, и он свой здесь, не было сомнений. - Ну что! - Алан поднялся тому навстречу, улыбаясь открыто и честно, такая улыбка редкость, Женька непроизвольно сжал зубы. – С днем рождения тебя, Плут. Мужчина притянул Алана к себе и поцеловал, по-серьезному, так, как Жене не хотелось бы никогда видеть. Спину закололо гадкими мурашками и кислый комок подкатил к горлу. Под громкое улюлюканье и свист ребят, Алан отвечал ему, положив руку, совершенно интимно, непозволительно откровенно, на поясницу, прижимая того к себе еще ближе. Как же развратно и мерзко это смотрелось со стороны. Женя дернулся уйти, но Лучик резко прижал его к стулу. - Сиди. Он тебе не сказал, что у него сегодня день рождения? - Нет, – Егор как-то странно посмотрел на него. Потом отвернулся и тихо сказал, так, что Женя еле разобрал. - Это Пиаф заставил его отмечать, несколько лет назад. Чтобы не забывал, что живой. - Он француз? - По отцу, тот был еще затейник, любитель музыки. Наконец, мужчина со странным именем оторвался от Алана. Вытащил из кармана небольшую подвеску на кожаном шнурке и вручил имениннику. - Что там? - Я думаю оса. Как Пиаф услышал их разговор, непонятно, только он обернулся, хитро прищурился и обратился к Егору, полностью игнорируя Женю: - Не просто оса, а платиновая с бриллиантовыми глазами. - Хвастун, – заржал Лучик. – Так, всем внимание! Теперь от нас. Он переглянулся с Ником, тот сделал знак рукой, в зале приглушили свет. Женя зачарованно смотрел, как медленно и торжественно, под первые аккорды чувственного танго, вплывает огромный сугроб в мерцающем сиянии свечей. - Лучик, охренеть, это же торт? - Угу, торт. Нравится? - Да он огромный, мы же его не съедим. Лучик неприлично загоготал, а потом наклонился к Жене и шепнул в самое ухо. - А он не для нас. - Так и Алан не справится. - Вот Алан-то как раз, очень даже справится и не один раз. Женя посмотрел на Алана, тот сидел, откинувшись на стуле, наблюдал за своим подарком, довольный и расслабленный, таким Женя его никогда не видел, а позади замер недоделанный француз, обняв его за плечи и положив голову ему на макушку. Внутри все опять заныло и заскулило. Женя все уговаривал себя отвернуться, вдруг тот увидит, что он на него пялится, но никак не мог. Он пропустил тот момент, когда верхушка этого дурацкого торта отъехала в сторону и блондинистый мальчик выполз из сладкого сугроба, томно извиваясь и пачкаясь в креме. - Он же голый? – прошипел Женька. - Лазарь, он голый? - Егор ткнул друга. - Не, не должен. Там что-то вроде набедренной повязки должно быть. Чем ближе «сладкий подарок» подползал к коленям Алана, под комментарии и дружный хохот компании, тем больше Женя терял ощущение реальности: кто кричит, кого он видит. Еще чуть-чуть и все, он не выдержит больше, желание врезать, чтобы размазать ухмылки на лицах, затолкать обратно их смех. Женя поднялся и вышел из зала с одной лишь мыслью, не приведи бог, остановят, он же действительно развернется и даст в морду, любому. Он кивнул сонной гардеробщице, что сам, натянул куртку. Уже на выходе, в отражении темной стеклянной двери, он заметил силуэт: - Уже уходишь? - Да, Семен Александрович, обещал маме прийти пораньше, подсобить надо, – какого он оправдывается перед ним. - Ты не приходи в понедельник в офис, разборок не будет. Женя толкнул дверь и выпал в спасительную прохладу ранней весны. В субботу он позвонил Варе, выслушал с улыбкой, какой тот счастливый, умный и хитрый, прочел лекцию о вреде вранья и посоветовал все рассказать его олигарху, друг объяснил ему, что Женя ничего не понимает в любви и отношениях, на что Женька кивнул, соглашаясь. Договорились встретиться в пятницу, вечером. Женя отключил компьютер, прямо так, из розетки, подумав, выключил телефон, а потом себя. Раз, и нет чувств, мыслей, ничего. Есть он и сейчас. Нельзя думать. Он не хочет о ней думать. Он назвал её «злостью». Она оплетала склизкими холодными плетями сердце, сжимала его, выдавливая жизнь, каплю за каплей, проникала болезненным ядом в голову, отравляя мысли, путая их, искажая реальность, скручивала в тугие узлы мышцы. Он ненавидел себя за то, что узнал ее, боялся признаться самому себе. Хотелось закричать, глупо пнуть ногой, что угодно, или просто дать в морду, вдруг это прекратится, перестанет его изводить. Он знал, кто виноват в этом, не понимал почему. Губы ломались в горькой кривой усмешке, он стал как они, которых он презирал, а теперь его также корежит, превращая в урода, глупая пошлая ревность. Только так, ревность - это уродство, не может быть по-другому. Та еще затейница, она не убивает сразу, а неспеша, минута за минутой, день за днем, отнимает по кусочку, и как опытный вивисектор, вскрывает живую еще плоть сантиметр за сантиметром и смотрит, стучит ли еще, бьётся ли? Женя сдирал обои, методично отдирая ленточку за ленточкой, скоблил стену ногтями, ломая их до мяса. Постер смят в цветной угловатый комок, машинки одним махом в пакет и на антресоли. Лишь слегка дрогнули руки, прикоснувшись к полке, только на секунду. Папы нет, его тоже. На балкон. Кто он сейчас - тряпка, ревнивое ничтожество, которое больше полугода строило из себя девственника-недотрогу, боясь признаться в очевидном. Могло бы все получиться по-другому? Конечно. Но жизнь не знает сослагательного наклонения. Каждый остался с тем, что выбрал. Мама несколько раз тихонько заглядывала в комнату, молча смотрела и уходила к себе. Один раз она робко спросила: «Какого цвета будут обои?» «Красные.» «Почему?» «Потому что дурак.». Уже ночью в понедельник, Женя включил телефон: ноль пропущенных, одно рекламное сообщение, тогда он окончательно для себя принял решение - обои будут белые, а он бегать за всякими развратными козлами не будет. Утром поехал сразу к себе в сервис и оттуда позвонил в приемную. - Доброе утро, Евгений Николаевич, а Алана Тимуровича сегодня не будет. - А Китайцев на месте? - Семена Александровича тоже не будет, к ним друг приехал. Женя честно пытался отвлечься работой. Снова хватался за все подряд, кричал на мастеров, мешал им советами, потом не выдержал, сам полез в яму ремонтировать подвеску, извазюкался весь и был изгнан в офис. Там было скучно и совершенно нечем заняться. Бумаги раздражали своими напечатанными на них буквами и цифрами, которые отказывались складываться во что-то понятное. Черный шум в белом пространстве. Компьютер висел, глючил, занудствовал и всячески издевался над ним, заставляя почувствовать себя еще большим неудачником. Дома обои отказывались клеиться, отваливаясь белыми гигантскими лепестками, и Женька сидел в центре этого ненормального лотоса и думал о том, что потерялся. Он никогда в жизни не терялся, а сейчас вот случилось. Все вдруг показалось надуманным и неправильным. «Мы странно встретились и странно разойдемся». Он уже сам не знает, что хочет, наверное, опять найтись, быть рядом и точно уж не расставаться. И все ему на блюдечке с голубой каемочкой – готовая любовь, бери, пользуйся и не надо на брюхе ползти из последних сил к своему счастью, рвать у жизни того единственного. Сам пришел, сам предложил. Но его никто тогда не спросил, что хочет Женя Уткин, может это, как раз и надо ему было - выцарапывать у жизни свое счастье, как Варька. Отлично, вот теперь можно объявлять боевые действия и начинать бороться, пора. Но сейчас уже не хочется, потому что Алан въелся в него, как дым от костра, вроде не трогал, просто был рядом, но теперь он его чувствует всегда и везде, врос в него чувствами, мыслями, эмоциями и ему хорошо, уютно. Как он теперь выкорчевывать себя будет? «Если я чешу в затылке. Не беда. В голове моей опилки. Да, да, да!», - заголосил телевизор в соседней комнате. - Блядь, - завыл Женька. - Хорошо живёт на свете Винни Пух. Чего же мне так хреново. И опять летят по всей комнате белые лоскуты. Женька кричит, сам не понимая что. - А ну прекратить истерику, – мать влетела в комнату, выдирая из его рук кусок обоев. - Ма, ты не понимаешь. - Где уж мне. Какая у него красивая и молодая мама. Он всегда гордился ей. Как же он распустился, напугал ее. Что бы ни случилось, Женя всегда старался оберечь ее, оградить. И теперь, когда он остался у нее один, единственный её защитник, напугал. - Все хорошо, прости. - Я вижу. Мать усадила его на кровать, села рядом и притянула к себе, укладывая на колени. С каждым годом, все меньше и меньше его там помещалось. Женщина крепко прижала к себе его голову, поцеловала в макушку и мерно баюкая, зашептала слова их колыбельной: И уложила кошка своих котят, Не спит лишь наша крошка, И ясный взгляд Как звезды горит в ночи. Нет повода, ей богу, Для этих слез, Давай поспим немного При свете звезд. Женька притих, подтянул колени повыше, крепко зажимая ими ладони, и замер, чтобы не расплескать стыдные слезы. - Успокоился? – мама подождала утвердительного шевеления. – Рассказывай, в кого ты влюбился. Я ее знаю? Женя упрямо боднул ее в живот. - Не расскажешь? – Он отрицательно замотал головой, предательские слезы все-таки защипали глаза, полились неуправляемыми ручейками по щекам. - Не моё дело? Женька опять замотал головой. - Стыдно. - Что стыдного может быть в любви? Женька зажмурился так, что разноцветные точки закружились. - Это он, мам. Рука, перебирающая его волосы, замерла на секунду, а потом больно дернула за вихор. - Так и знала, что ты меня оставишь без внуков. Он извернулся и посмотрел в синие родные глаза. - Ты меня не ненавидишь за это? - Какой же ты еще маленький и глупый, - горячая капля упала ему на лоб. – Ну, чего сырость развел. Все у нас с тобой, Енечка, будет хорошо. Дальше все завертелось безумным круговоротом, загоняя его собственные переживания далеко вовнутрь. Всю пятницу он пытался дозвониться до Вари, тот не брал трубку, и вечером он рванул к нему в общежитие, все бестолку, тот не появлялся там со среды. Потом помчался обратно, загоняя Бобика до сиплого рева. Попросил маму позвонить Наталье Степановне, бабушке, но та тоже ничего не знала. Только испугали ее еще больше. А в воскресенье, в шесть утра он позвонил Лучику и попросил помощи. Алан приехал через полчаса. Усадил его на кровать, а сам встал напротив и велел рассказывать. Женя все и выдал, и о Романе, и об одержимости Варьки, и о сумасшедшем плане, который он помогал разрабатывать. Получил свое: «Придурки». - Я не останусь дома. - Нет, ты останешься, - Алан обвел взглядом комнату. – И уберешь весь этот разгром. Не стыдно перед матерью? Женька сидел, сжав крепко губы и стиснув руки в кулаки. - Раиса Павловна, Женю из дома не выпускать, пока я не разрешу, – обратился он к женщине, притаившейся в коридоре. - Хорошо, Алан Тимурович. - Клей обои, герой. Я позвоню. Вот сволочь, самоуверенная. - Ты слышал, клей обои, – мама заглянула в комнату. Да что они сговорились что ли. Алан звонил ему несколько раз, но ничего толком ясно не было. Зато в понедельник у Вари нарисовался его олигарх и Женька рванул туда. Участвовать в спасении друга ему тоже не дали, велев остаться с пожилой женщиной и успокаивать ее. Только когда он услышал, что все хорошо и Варя сейчас едет домой, к своему братцу, Женьку немного отпустило. Он был уверен, что Алан приедет. Даже речь заготовил, что, дескать, он подумал, и можно попробовать, только на его, Женькиных, условиях, но вообще-то, он не уверен. А что это он его коллегой назвал. Слово-то, какое - безымянное, пустое. Но тот не позвонил больше и не приехал. «Ну, где ты?». Утром он не поехал на работу. Пошел в гаражи, на пустырь. Там, где отца не стало. С тех пор он там не появлялся. Пили долго, не чувствуя вкуса водки, без закуски, практически теряя себя, память, причины. Он очнулся под вечер, грязный, пьяный и жалкий. Мужики помогли завести старый «Опель» отца, и он поехал к нему, сдаваться. Ноги вжимали педали, руки держали руль, а сознание всплывало мутными урывками. Вот уж правду говорят, пьяных бог бережет. Последнее, что он помнил, это высокий зеленый забор и седого мужика в телогрейке, что-то ему втолковывавшего. Как же плохо, Женю мутило, кружилась голова, и не было никаких сил думать. Реальность постепенно проявлялась в мозгу призрачными обрывками, запутываясь в остатках пьяных видений. Знакомый пряный запах смешивался с вонью гаража, пропитанного бензином, маслом и дешевым спиртным. Гул голосов, вдруг сменялся чужой, непривычной тишиной. Женя потерся щекой о мягкую ткань, пытаясь сообразить, где он или хотя бы на чем лежит. - Поднимайся, алкаш, – блин, Алан, а ты откуда в моем аду, или ты главный тут по сковородам и котлам, ну конечно, это же очевидно. Холодные пальцы протиснулись между ним и подушкой, крепко сжимая лоб. Блаженство. - Ангел в аду, такого не бывает, это протисте.. проести.. , бред. - Это теперь твой ангельский ад, Женя, – Алан подтянул его кверху, ставя на колени. В губы ткнулось холодно стекло. – Пей. - Я блевану, сейчас, - простонал он, глотая подкатившую кислоту. - Только попробуй. - Маме надо позвонить. - Я уже позвонил. Пей, я сказал. Похорошело почти сразу, и уже через полчаса Женя почувствовал себя вполне живым и способным краснеть. Он натянул одеяло до подбородка и с опаской взглянул в мрачные глаза. - Лучше? Женя неопределенно промычал. - Вот и хорошо, переворачивайся на живот, – Алан потянулся к пряжке на ремне. - Нет, - ну страшно ему, что непонятного. - Быстро, я сказал! – ты на меня еще порычи, Женька медленно повернулся, стараясь завернуться поплотней в одеяло. Ну, выебет, что уж теперь, сам нарвался. Через мгновение его зад обожгло болью, потом снова засвистел ремень и опять ужалил. Он заорал, завертелся, уходя от ударов, но по бокам было болезненней. - За что? - Если ты еще раз сядешь за руль пьяным, - удар пришелся по ногам, Женька взвыл, – посажу голой задницей в муравейник. - Почему в муравейник? - Так больнее, – Алан сдернул с него одеяло. – Иди помойся, от тебя воняет. Женя старательно оттирал от себя вчерашний день, снова и снова намыливался и смывал грязь, проблемы и переживания последних месяцев. Он ждал, знал, что Алан придет, обязательно сейчас придет. И когда он почувствовал прикосновение рук, прижался к нему всем телом, чтобы почувствовать лучше, чтобы понять, наконец, что хорошо, это его, так и должно быть. Ему нравится растворяться в этих руках. Он с трудом понимает, где его касается вода, где руки, губы. Он словно покачивается на волнах удовольствия, отключаясь от всего. Закидывает голову, прогибаясь назад, ищет родные губы. Сейчас только нежность, только древняя, как мир, ласка. Женька встал на колени и не мог оторвать взгляд от его ровного красивого члена. Он несколько раз дотронулся до него языком, дразня, заставляя нетерпеливо дернуться. Рука, запутавшаяся в его волосах, непроизвольно надавила, требуя поспешить. Ну уж нет, Женя слишком долго ждал, неважно почему, важно, что он скучал по нему. Да и вообще, это их первое знакомство, такое близкое. Язык, сильно надавливая, проходит по шву вверх, обводит головку, ввинчивается в узкую щелочку. Женя берет в рот подрагивающий член, плотно обхватив его губами, не глубоко, только до половины и снова повторяет свои пытки - от основания вверх, грубо лаская рукой поджавшиеся яички. Алан тяжело дышит, но Жене этого мало, пытка будет повторяться до первого стона. Алан зарычал сквозь зубы, засчитано. Уже самому трудно сдерживаться, и он, расслабляя горло, берет глубоко, сильно, без лишних нежностей, как нравится ему. Женя вцепился в его бедра так, что свело пальцы, и у того, наверняка, останутся следы. Замереть лишь на секунду, чтобы встретиться взглядами, успеть сказать то, где слова бессильны. Алан кончает сильно, дрожит, стискивая его плечи до синяков. Время словно вырвали из реальности, никто из них не сможет сказать, сколько уже это длится. Все сейчас по-другому, все теперь правильно. Никто не главный, нет ведомого или ведущего, здесь и сейчас они на равных - одна постель, одно удовольствие, одна жизнь для них двоих. Женя еле-еле пристроился на стуле – все-таки было больно, хоть Алан и старался. Так и сидел на одном боку. Пока он пил чай с бутербродами, которые ему готовил Алан рядом за стойкой, в кухню вплыл Расист в одних спортивный штанах. Наконец, Женя смог разглядеть его татуировки, впечатлило. - Я водички попить пришел, - пророкотал мужчина, усаживаясь напротив него. Женьке стало неловко под его пристальным взглядом, но он с достоинством попытался выдержать испытание, сделав вид, что полностью поглощен бутербродами. - Ну что, Евгений, я объявляю ничью. Судя по тому, как ты сидишь, церемония награждения уже состоялась. Я могу надеяться, что больше тяжелая артиллерия нам не понадобится? - Семен, ты попить не хочешь? – Алан поставил стакан воды перед другом. - Не, не хочу, вода не водка – много не выпьешь, а с вами вообще сопьешься. Я просто надеюсь, что мы какое-то время обойдемся без военных вертолетов, тяжело, знаешь ли, твоего Шарика было выискивать на просторах нашей необъятной Родины, когда ты укатил в ночь. - Бобика, - автоматом поправил Женя. - Да один хрен. Все-таки Пиаф гений, - он обратился к Алану. – А то бы тянули кота за яйца, еще фиг знает сколько времени. - Пей воду и иди, – Алан еле сдерживался, чтобы не рассмеяться, Женька видел это по морщинкам вокруг глаз, и по тому, как тот коснулся кончика носа указательным пальцем, верный признак хорошего настроения. Когда только научился его читать. - То есть, все, что тогда было, день рождения этот, все неправда, игра? – Женя отложил бутерброд. - Блин, Уткин, не начинай, день рождения был настоящим, только подарки предназначались тебе. - Ты знал? – Женя посмотрел на Алана, ему очень важно было это знать. - Нет, не знал. Но, когда появился Пиаф, догадался. - А почему не остановил? - А зачем? План же их сработал, – Алан заглянул в холодильник, что-то выискивая. – Надо сыр купить, скажи Лазарю. Кусок не лез в горло, Женя помотал чай в кружке, чаинки завертелись нестройным хороводом, как его мысли, обидеться бы, но так не хочется. - Уткин, смирись, – Расист похлопал его по плечу. Женя так и сидел, не поднимая головы, уткнувшись в чашку, пока его не прижали к себе сильные руки, пока жесткие губы не нашли его, не успокоили, не пожалели. - Ты бы смирился? – прошептал Женя ему в губы, Алан не ответил, только прижал крепче и поцеловал, по-шальному жарко, долго. Ник даже не заморачивался, выискивая причины, постоял посередине кухни, посмотрел на все это безобразие, хмыкнул и спросил, отменяется ли вечерняя тренировка, получив положительный ответ, предупредил, что ему сейчас некогда и если кто-то хочет сыр, пусть его сам и покупает, или ждет до пятницы. - А где Лучик? Женя запихнул в рот колбасу и с любопытством посмотрел, что там еще ему перепадет. Он решил, что смиряться не собирается, но и истеричкой быть не намерен. Пусть все идет своим чередом. Малюсенький перерыв, а там посмотрим. И от этого стало легче. - Я здесь. Привет Жека, – Егор вошел на кухню, просматривая бумаги. – Я позже всех, потому что разговаривал с поставщиками, ну и цены они заломили. Значит так, за продуктами следит Лазарь, но это не значит, что ты освобождаешься от шопинга в пятницу. Готовит он же и Семен, если ты умеешь, то милости просим к мартену. Посуду моем по очереди, все, кроме Плута. - Почему? – Женя от такого напора немного ошалел, посмотрел на смеющегося Алана. – Он что, не шутит, ты не моешь посуду? Алан отрицательно повертел головой. - Действительно, почему? – Лучик, положил бумаги на стол и потянулся за бутербродом. Но его шлепнули по руке. Все верно – они Женькины. – Объясни нам, мил человек. - Может потому, что я здесь главный? - Алан протянул тарелку Жене. - Вот, диктатор! – Лучик смешно поднял указательный палец к потолку, потом все-таки схватил бутерброд и откусил сразу половину. – Так, когда мы поедем за твоими вещами? - Какими? – Женя посмотрел в медовые глаза, ставшие в раз серьезными. - Твоими. Ты что думал, теперь тебя отпустят? – Егор уволок еще один бутерброд, но на это уже никто не обратил внимания. - А ты не отпустишь? - Не в этой жизни, Женя.