Тени

«Ни паршивого лысого демона ты никогда не понимал в отце, терранин», – говорит Амит. Не сразу, конечно. Сначала он говорит и «Как ты прикажешь, старший брат», и «Сделаю, мой Первый Архангел», и много такого же. И даже когда Ралдорон приходит – сам приходит, не вызывает к себе, и приносит фенриссийского пойла, где только достал, и заводит речь о том, как они будут теперь делить Легион, даже тогда – не сразу. А только когда Ралдорон произносит: «Им будет лучше со мной. Наш отец хотел бы…» – Ни паршивого лысого демона ты никогда не понимал в отце, терранин. Ну, кинься теперь на меня. Давай. Давай, чтоб тебя! Ралдорон поднимает голову. – Может быть, – говорит он ровно. – Это уже не имеет никакого значения. И не меняясь ни в лице, ни в голосе, он продолжает пролистывать списки выживших, зачитывать, решать, кого куда. Набирается на два неполных Ордена – так теперь полагается, чтоб их всех. Что тут думать и решать? Амит и так знает, что у Ралдорона в списках. Очень, очень мало ясноглазых ангелов, так похожих лицом на отца. И чуть ли не все амитовы Расчленители, хоть и не все из них – цельным куском. Ралдорон никогда не задает свой вопрос. Он не задает свой вопрос уже очень, очень долго. Видно, так никогда и не задаст. «Почему таких, как ты, выжило так много?» Он же знает ответ. «Потому что правильные ангелы, как ты, почувствовав смерть отца, застывали, где были, роняли оружие и умирали прежде, чем их убивали. А такие, как я, превращались в ярость, ярость и смерть». Та тварь, которая перед ним стояла, чем бы она ни была – чем бы ни была, быстро перестала быть – та тварь поплыла перед глазами. В левом поле визора осталась той же. В правом – на твари появился доспех, на доспехе – когти и волчья шкура, и багровое око с вертикальным зрачком. К тому, что в левом поле, Амит продолжал чувствовать простое и понятное бешенство. К тому, что в правом, он вдруг почувствовал… Всё. Бесконечную любовь. Бесконечную ненависть. И тоску, тоску, тоску. Потом все взорвалось алым, черным и алым, снаружи и внутри. Мало их осталось, золотых ангелов. Ралдорон теперь носится с ними, и если бы не он, осталось бы сейчас еще меньше. Когда с собой пытается покончить безоружный Астартес, получается бессмысленно, грязно и по-идиотски. Но Ралдорон носится, втолковывает, увещевает, все пытается быть им отцом, все вливает им в глотки свою кровь, как будто сам верит, что она может заменить кровь отца. Они ведь, надо думать, уже выпили Ралдорона досуха не единожды. И еще выпьют. – Ну хватит, – говорит Амит. – Ты сам знаешь, кто пойдет со мной, старший брат. И зачем. Можете ложиться и умирать, сколько хотите. Он умрет не раньше, чем удавит последнего предателя кишками предпоследнего. Потому что кровь отца жива в нем. И будет жить. – Есть еще один, – говорит Ралдорон. Да, и они оба знают, кто, нет нужды говорить. Про Азкаэллона по какой-то причине больно думать. Физически больно, слепящая вспышка где-то в глубинах мозга. – Сам ты что думаешь… про него? – спрашивает Амит. – Он сходит с ума, - говорит Ралдорон ровно. Амит усмехается, с трудом вспоминая, как это делается, и даже не пытаясь не скалиться: – Ты и сам знаешь, старший брат, что мы сходим с ума иначе. И еще ты знаешь, что Азкаэллон всегда… чуял. Ралдорон вздрагивает, явственно вздрагивает, и впервые становится похож хоть на что-то живое. – Так чего ты боишься, старший брат? Ответа нет. Его, видно, никогда и не будет. Ответ и не нужен. Они знают ответ оба. Я боюсь, что он ошибается. Я боюсь, что он прав.