Тени

«Я слушаю, мои господа примархи», – говорит Ралдорон. «Да, лорд-регент», – говорит он, хотя сказать хочет: «Мне все равно». «Нет, лорд-регент», – говорит он, хотя сказать хочет: «Какое это теперь имеет значение?». Он говорит: «Я согласен с этим решением» и «Я считаю, что нужно поступить иначе», хотя сказать хочет: «Больше ничего уже не имеет значения». Имеет. Обязано иметь. Есть то, что должно быть сделано. Есть тот, кто должен это делать. Так получилось – так всегда получалось – что это он. Поэтому он делает, думает и решает, пока хочет просто остановиться и перестать быть. Легион – то, что осталось от легиона – все еще жив. Хоть вскоре и прекратит называться так. Пока жив легион, жива и Кровь. А он Хранитель Легиона. Так хочет его примарх. Хотел. Его нет больше. Он погиб. Но Легион жив, его младшие братья живы и нуждаются в нем. А вот все остальное и впрямь больше не имеет и никогда уже не будет иметь никакого значения. Ралдорон слушает, обсуждает, вникает в детали, принимает решения, подает голос, возражает и соглашается. Ралдорон отдает распоряжения, принимает отчеты, встряхивает за плечи, заставляет шевелиться. Он так часто разрезает руку, чтобы напоить братьев своей кровью, что шрамы сливаются в один рубец, так и не заживающий до конца. …Он остается один впервые за долгое время, не может припомнить, за сколько. Он не спал больше двух недель, и координация подводит его. Резная шкатулка подпрыгивает, падает, и немногие личные, памятные вещи разлетаются по полу. Ралдорон садится на пол, чтобы их поднять, потому что понимает: он не удержится на ногах, если наклонится. Что-то ярко-синее с золотом лежит среди прочих вещей. Надо же, он и забыл, что сохранил ее. Личную карточку идентификации гражданина Пятисот Миров. Идея принадлежала лорду Жиллиману, хотя Ралдорон знал и раньше: разбираться в юридических вопросах входило в его обязанности. Да, согласно законам большого Империума, он и весь легион принадлежали примарху, и дееспособность их была – нет, все-таки не как у движимого имущества, какие бы злые шутки ни ходили на сей счет. Примерно как у детей. Это был юридический курьез, это ничего не значило и ничего не меняло. Никакой закон все равно не мог бы описать, кем они были для примарха и кем примарх был для них. Ралдорон и не вспоминал о своем формальном статусе прежде, но лорд Жиллиман всегда славился вниманием к мельчайшим деталям. В Ультрамаре было иначе. В Ультрамаре многое было иначе. «С прагматической точки зрения, это будет превосходный символический жест, – сказал лорд Жиллиман. – Мирные дела сильно повышают боевой дух. Парадоксально, но правда. А нам их сильно не хватает в последнее время. Ну и кроме того, что немаловажно, полноценное гражданство сильно упростит административное взаимодействие сейчас... и в будущем». Примарх согласился с ним, согласился и Ралдорон. А потом обнаружил себя на торжественной церемонии во вспышках пары сотен пиктеров, на сцене с оркестром. И понял, что десятки лет не делал ничего настолько... гражданского, и что спешно сшитый алый мундир ему тесен в плечах. Он успел представить, как сейчас, по привычке, повернется слишком резко, и вся эта красота разойдется по швам: нитки и без того трещали. Он замешкался, пропустив свой выход (аплодисменты, там точно были аплодисменты). И тогда почувствовал мягкий, но сильный толчок в спину. И перья явственно зашелестели по ткани. Ралдорон бросил взгляд через плечо. Но его примарх, все это время стоявший позади, выглядел торжественно и совершенно непроницаемо, а крылья были сложены у него за спиной, и ни перышка не шевелилось. Чтобы успеть разглядеть, как он улыбается, нужно было хорошо знать его. У Ралдорона был и чип, как у всех Ангелов, но по случаю церемонии специально для него сделали старомодную копию. Бумажную, с ламинированными страницами. Так странно, что эта безделица цела. Она выглядит совсем новой, даже не потертой, даже углы еще острые. Как будто с тех пор не прошли... ...два года. ...века. Книжица лежит, раскрывшись на первой странице. Затруднение возникло с графой Nomen. Даже те в легионе, кто помнил свои старые родовые имена, давно не пользовались ими, это казалось чем-то чужеродным, лишним. Номен записали один, для всего Легиона, и в этой странноватой истории с гражданством не было более уместного решения. Темно-синие буквы на дорогой тисненой бумаге. «Бен-дам». …Слезы текут, текут, текут, слезы попадают в рот. Нечем дышать, из носа тоже течет, губы дрожат и их не сомкнуть, и слюна мешается с кислотой, мешается со слезами, собирается в углах рта, виснет на подбородке, жжет кожу. Вязкие капли срываются с подбородка и падают, падают, падают, с шипением прожигая пол.