paper-thin

      Когда Луи был совсем маленьким, за их уютным домишкой в Донкастере была небольшая лужайка, усеянная сорняковыми растениями и крошечными цветами. Никто, конечно, не засаживал ее благородными розами или шикарными пионами, за которыми нужно долго и тщательно ухаживать, но Луи помнит, как часто по вечерам приходил туда с мамой, которая садилась на траву, уже покрытую росой, или каплями, которые остались после дневного дождя, а Луи клал голову ей на коленки, и они просто любовались закатом (или рассветом).              Мама гладила его по волосам, перебирая прядки и рассказывая невообразимые истории (сказки, конечно), а Луи крохотными ручонками проводил по траве, ощущая ее мягкость и сырость черной-черной земли. Он тогда думал, что всегда будет счастлив, ведь его мама здесь, рядом с ним, и он никогда-никогда от нее не уйдет.                     Жизнь, конечно, впоследствии оказалась штукой сложной.              Сейчас, спустя больше десятка лет, когда он сидит в том же самом доме в Донкастере и видит, как капли дождя стекают по холодному стеклу, Луи просто хочет, чтобы его сердце продолжало биться. Ни о каком счастье он даже не думает.                     Луи смутно помнит, как держался за стену, безмолвно наблюдая за телами на кровати.              Луи смутно помнит, как к нему подошел слегка пьяный Зейн и как этот же Зейн ошарашено смотрел на происходящее в комнате.              Луи смутно помнит, как Зейн бросился на кровать, ударяя парня несколько раз.              Луи смутно помнит, как слышал крики и проклятия.              Луи также смутно помнит, как Найл, обойдя Луи, пытался оттащить Зейна от двух почти невменяемых, но голых парней.              Зато Луи прекрасно помнит, что Гарри ему изменил.                     Он помнит свои чувства и слезы, готовые скатиться по его щекам; как сердце билось, заглушая своим стуком посторонние звуки, словно мир прекратил существовать на пару секунд, а затем реальность ударила своими волнами по его телу, не оставляя синяков внешне, но внутренне, на его душе.                     Так что Луи уезжает на следующий день в Донкастер, кинув в рюкзак лишь несколько кофт и не предупредив никого, и через несколько часов на безмолвный вопрос во взгляде мамы отвечает лишь:              — Мне нужно отдохнуть от Брайтона, мам. Я соскучился по вам.        Джей больше не задает ненужных вопросов. Она только обнимает его и гладит влажными от пота ладонямипо голове, коротко целуя в висок.              — Мы тоже скучали по тебе. Очень сильно, — шепчет она и ведет Луи в дом, позволяя ему скрыться от любопытных взглядов его сестер и брата.                     Луи остается в комнате до вечера, оставляя телефон на беззвучном режиме и кладя его рядом со своим лицом. Он видит, как экран освещается несколько раз, и высвечиваются имена Найла и Зейна.              Гарри звонит ему только ближе к девяти вечера. Луи игнорирует два его вызова.                     Ему удается сдержать свои слезы, пока картинки прошлого вечера словно напоминают ему о беспомощности, мелькая перед глазами каждый раз, когда Луи пытается успокоиться и представить, что все это было лишь жутким, кошмарным сном в его только что налаженной жизни. Но напрасно.              — Зейн, я… — Луи неловко ерзает, пока друг тихо дышит в телефонную трубку, даже не пытаясь опрометчиво прервать его несвязные попытки связать слова, -…знаю, что Гарри позвонит тебе и попросит рассказать, — он глубоко вздыхает, сердце колотится, готовое вот-вот разбить его слова на миллионы крошечных осколков, — кое-что с вечеринки. И я знаю, какой именно промежуток времени его интересует. — Луи практически слышит, как Зейн открывает рот, чтобы перебить его, но Луи мысленно умоляет его замолчать. И Зейн, как ни странно, молчит. Он немного истощен от своей же лжи, но еще хуже становится от осознания близкого конца. Луи натягивает рукава почти до кончиков пальцев, смотря на неровные края ткани и закусывая нижнюю губу. — Можешь, пожалуйста, не говорить ему, что он мне изменил?              — Что? — Зейн чуть ли не кричит от возмущения, и Луи хотел бы схватить его ладонь, будь они рядом, неразделенные километрами. — Да я этому мудаку волосы вырву, как только увижу. Какие разговоры?              — Пожалуйста, — только и говорит Луи, шмыгая носом. Он просто устал. Прошел всего один день, даже не сутки, а будто целая вечность прошлась по нему своими тяжелыми последствиями. Это тяжело. Знать, что ты предан. Понимать, что все, что ты строил так долго, все твои мечты разрушаются мгновенно и даже не по твоей вине. Мог ли Луи подумать, что когда-нибудь будет предан, что ему изменят, и сможет ли он это простить? Едва ли.              — Ладно, — Зейн громко выдыхает, пока слеза медленно скатывается по щеке Луи. — Ладно, — Зейн повторяет, будто хочет убедить себя в этом сам. — Ты сильный, чтобы самому в этом разобраться, верно? — Луи молчит. Потому что он несильный, слабый, убежавший от разговора, не имевший смелости решить все сразу. Он просто оттягивает момент. Как и обычно. — Когда ты вернешься?              — Не знаю, — Луи правда не знает, когда он сможет принять это все на себя. — Может, через неделю, может, через две.              — Я буду ждать тебя, ладно? — Зейн практически его перебивает, и Луи кивает, будто Зейн может его видеть.              — Зейн? — сглатывает он, вытирая холодной ладонью горячие от слез щеки. — Можешь не говорить Гарри о нашем разговоре? — Он и так знает, что Зейн не скажет, но почему-то ему в этом хочется убедиться. Как никогда.              — Ладно, — Зейн выдыхает, и дальше Луи слышит только короткие гудки.              — Пока, — говорит он в пустоту, позволяя слезам снова скатываться по щекам.                            Джей заходит наутро, принеся с собой апельсиновый сок и несколько горячих булочек, прямо как в детстве, когда Луи было пять, и мама пекла их практически каждое утро.              — Ты как? — Лицо Луи, опухшее и ужасно выглядящее из-за слез, говорит само за себя. Луи не спал практически всю ночь, картинки в его голове снова всплывали, напоминая о том, что произошло. Грязные волосы, синяки под глазами, потрескавшиеся губы, но…              — Мне уже лучше, мам, спасибо, — он берет булочки и сок и пытается улыбаться. Аромат клубничного джема возвращает его в детство, где все было легким и беззаботным, словно перья (да, его уставший мозг способен только на приевшиеся метафоры, но он работает над этим, правда).              — Не хочешь поговорить об этом? — Джей знает, она прекрасно знает, от кого сбежал Луи (от самого себя, ха!), ведь пятнадцать пропущенных вызовов от Гарри должны ему о чем-то сказать, но нужно ли ей все рассказывать?              Луи усердно делает вид, что занят пережевыванием булочки, и мотает головой, пока Джей обреченно выдыхает. Дом и комната те же, как из детства, только плакать из-за разбитых коленок после катания на велосипеде было почему-то не так горько, как из-за разбитого сердца сейчас, когда он уже взрослый.              — Мы с Лотти пойдем на рынок, где-то через час, пойдешь с нами? — Луи не знает, хочет ли он, но отвлечься от этих мыслей ему явно нужно, поэтому он пожимает плечами и пытается встать.                     Возвращаться домой всегда приятно, бродить по узким улочкам, чувствовать тепло от воспоминаний, рассказывать истории своей большой семье за ужином, но…              Сейчас это так не чувствуется.              Он натягивает улыбки, играет с младшими, дает какие-то советы девочкам, но делает это, как будто на автомате. Всю неделю, все семь чертовых дней. Он не может быть настоящим, загнанный в свои чертовы проблемы.              — Несмотря ни на что, — серьезно говорит Джей, когда он собирает свои вещи. — Я люблю тебя и буду ждать здесь, дома.              Луи кивает и оказывается в теплых объятиях матери.              — Спасибо, мам, — шепчет он ей в шею, чувствуя слезы. И ее, и свои.              Когда Луи наконец-то возвращается домой, проходит целая неделя.              Он находит оправдания всему: Гарри изменил, потому что был пьян, и даже ничего не помнит; Зейн не приехал к нему, потому что пытался наладить отношения с Перри; Найл прямо сейчас не встречает его, потому что у него важные пары.              Но он знает, прекрасно знает, что все это — лишь его глупые выдумки, и на все есть объективные причины.                     В их с Найлом уютном гнездышке тепло и, на удивление, прибрано. Конечно, не так, как у мамы, в Донкастере, здесь все же чувствуются старания неумелой мужской руки, но Луи это ценит. То, как пахнет чем-то вкусным с кухни. То, как на фоне звучит какая-то приятная, но незнакомая ему музыка. То, как в фартуке для готовки его встречает Найл с огромной (но фальшивой) улыбкой, обнимает его (по-настоящему, крепко) и протягивает ему что-то в ладонях.              — Я нашел его на крыльце пару дней назад, — говорит он, взглядом показывая на рыжий свернувшийся комочек. Котенок лишь открывает свои глазки, непонимающе смотря на мир и Луи, который берет его в свои озябшие руки. Он чихает и сразу же зарывается мордочкой в теплый бежевый свитер, тихонько мурлыкая и коготками цепляясь за нитки. — Думаю, вы с ним подружитесь, — Найл хлопает Луи по плечу, и ему кажется, что это первый раз за такое долгое (на самом деле короткое) время он искренне полуулыбается. — Ты в порядке?              — Почти, — голос Луи хриплый, потому что он до сих пор не сказал ни слова, поэтому он прокашливается, чем тревожит котенка, и будто бы убеждает сам себя. — Я в порядке, спасибо.              До конца этого дня они больше не говорят друг другу ни слова. В основном, по инициативе Луи.                            — Мы назовем его Арбузик, — говорит Луи на следующее утро, когда Найл почему-то готовит блинчики им на завтрак. Луи подозревает, что он просто боится, что на фоне депрессии из-за того, что случилось (потому что Луи не нравится думать об этом, а говорить в слух это слово тем более) у него снова начнется то дурацкое чувство, в голове снова заговорит ужасный голос, и Луи просто пойдет по наклонной.              — Арбузик? Ты еб… ударился там, что ли? — у Найла из рук падает лопатка, а блинчик скоро подгорит, пока они горячо спорят из-за имени для котенка, кидаясь мукой, получая царапины на голенях от котенка, а Найл вообще остается покусанным его острыми зубками.              Они сходятся на имени Арузик-Блинчик из рода Томлинсонов-Хоранов.              А блины на сковородке все-таки подгорают, но с клубничным джемом они все еще остаются достаточно вкусными.                            Луи все это время отчаянно игнорирует Гарри, лишь посылая ему сообщения о том, что он занят. Он не знает, хочет ли он его видеть, слышать или знать, с кем он и где он. Вообще знать о том, помнит ли он что-нибудь с того дня, ночи. Это оказывается сложно: Луи все бесит, он психует и срывается не на тех людей (Найла, на самом деле, ведь Зейн ему все еще не звонил, может, оно и к лучшему?) по поводу и без, и просто…              — Лу, хватит, правда, — обессилено говорит Найл, морщась, жмурясь от мрачности и угрюмости Луи. — Тебе нужно расслабиться.              — Точно, — Луи выдыхает, будто бы он этого не знал. И просто уходит. Сначала к себе в комнату. А потом и вовсе на улицу.                     После тепла дома его встречает холодный и колкий ветер, в своих потоках завивающий опавшие листочки, и Луи не поэт, чтобы описать это красиво, да и не в том он состоянии, чтобы думать об эстетике.              — Ну, понеслась.              И он просто бежит. Может, навстречу своим мыслям, а может, навстречу своим воспоминаниям.              Голос Джесси Разерфорда словно наполняет его грудь ледяным воздухом, что покалывает его легкие изнутри. И Луи вдруг вспоминает.              Вспоминает «плохие дни», когда его посещали мысли об анорексии, флу, последствиях.               — Зачем тебе это, Лу, — нежно говорит Гарри, когда Луи снова пытается ограничивать себя в еде. — Я ведь люблю тебя таким, какой ты сейчас.              — Понимаешь, — вновь выдыхает Луи, выпивая стакан воды почти залпом, — я не чувствую себя комфортно в этом теле, с этими килограммами, правда. Мне нужно скинуть немного, — говорит он, понимая, что это вовсе не убедит Гарри. — Извини.              И он уходит, как и обычно.              — Давай ты просто будешь ходить в зал? — на следующий день говорит Гарри, и Луи молча соглашается.                     Вспоминает свои последние дни в зале.              — Ты в порядке? — переживает Зейн, а Луи кивает. — Тебе нужно отдохнуть. — Луи отрицательно мотает головой, возвращаясь к упражнениям.              Дух покидает тело, кожа сильнее бледнеет, сил нет совсем, когда черная дымка едва захватывает его слабый взгляд, а легкая штанга почти рушится на его хрупкую грудь.              Он падает в обморок, и занятия, решает Гарри, нужно приостановить на несколько месяцев.                     Вспоминает ссоры, которые не должен помнить (Луи ведь не злопамятный, вовсе нет), но почему-то именно сейчас они всплывают в его голове.                     Они идут, даже не держась за руки, отчего у Луи сердце колотится как ненормальное, потому что ощущать Гарри рядом, но не чувствовать его тепла кажется таким странным, непривычным, ненормальным.              Луи уже даже не помнит, почему они идут вот так, молча, Гарри провожает его к Найлу, хотя они живут вместе, но темнота ночи и улиц почти безлюдного района заставляет все внутренности Луи съежиться, а его мысли унестись только в сторону мрачных идей.              — Я не понимаю, — начинает Луи, а клубки пара улететь до самых звезд безоблачного неба. Маленькие точки так далеко в небе скрывают миллионы галактик точно так же, как рядом идущий Гарри скрывает в себе то, что рвется наружу уже миллионы секунд. — Ты можешь хотя бы не молчать? — Молчание хуже всего, Гарри сам всегда так говорит, но сейчас упрямо сжимает губы в тонкую линию на его хмуром лице. Луи лишь останавливается. — Я никуда не пойду, пока ты не скажешь мне, в чем дело.              — Прекрати упрямиться, — наконец, выдает Гарри, и продолжает свой путь еще несколько шагов, прежде чем повернуться и увидеть застывшего на месте Луи со скрещенными руками на груди. — На улице не лето, и если хочешь отморозить себе все… — он зарывается носом в шарф и кашляет несколько раз, трясясь всем телом, — то так, блять, и стой тут.              Луи послушно сдвигается с места.              — Я просто не пойму, чего ты добиваешься, — Гарри вновь начинает говорить, пока они поспешно идут по треснувшему асфальту. Его камешки и края ямок покрыты инеем, что поблескивает в сиянии неярких звезд и похрустывает при каждом шаге парней. — Я думал, мы все уже решили с этой Кендалл и еще кучей имен, которые я уже давным-давно забыл. Зачем ты возвращаешься к этой теме снова и снова?              Луи снова сглатывает. Он часто говорит, не подумав, и почти забывает слова, которые, к несчастью, застревают в мыслях Гарри. И он думает, думает, думает о том, что же в этот раз выкинет Луи.              Все дело в том, что Луи достаточно отходчивый человек. В отличие от Гарри.              — Ты просто не видишь, — выдыхает Луи. — Они меня убить готовы, а я даже не знаю, борюсь ли я за нашу любовь не зря? — Гарри непонимающе смотрит на него, попадая под свет желтого фонаря, и его долговязая фигура отбрасывает тень на пожелтевшую старую траву.              — О чем ты? — Луи уже не хочет говорить, правда. Он знает, что они оба наговорят глупостей, о которых потом будут жалеть, но слова просто будут слетать с его губ, связываясь в ненужные и колкие предложения, а мозг не будет думать. Поэтому Луи молчит, ждет шагов от Гарри, когда тот, очевидно (очевидно!) прочитает его мысли и сделает все, как надо.              Все дело в том, что Луи не любит говорить, а Гарри уверен, что все отношения построены на словах. (И он, конечно, как всегда прав).              — Вот даже сейчас, ты не видишь? — Луи выдыхает, чувствуя, как отключается мозг, и одни только эмоции овладевают всем его телом. Он горит, покрывается мурашками и почти трясется то ли от холода, то ли от несправедливости. — Почему ты не взял меня за руку? Первым? Мы в ссоре, ответишь ты. Ну и что? Я не понимаю. — Луи хочется кричать и не чувствовать себя глупой малолеткой, но, знаете ли, гормоны играют у всех. Луи просто немного женственен, даже в своем возрасте.              — Слушай, — Гарри начинает злиться еще сильнее, и Луи уверен, что он сжимает кулаки в карманах пальто (того самого колючего пальто, между прочим). Они уже почти подходят к дому, когда Гарри говорит то, что Луи повергает в шок. — Может, нам тогда вообще расстаться? Зачем же тебе нужны такие отношения, а? Ты вечно жалуешься. Я делаю все не так. Может, нафиг тогда это все, а?              Сначала Луи просто безмолвно идет и не понимает, как пустота поселилась в его голове. Даже эмоции покинули его замершее тело, оставляя лишь оболочку от него на произвол судьбы.              — То есть, ты настолько не дорожишь нашими отношениями, что готов вот так, из-за одной глупой ссоры все… разорвать? — губы Луи трясутся, он сглатывает, прикрывая глаза, и даже слезы не готовы стекать по его щекам.              — Да! — кричит Гарри, ударяя по ближайшему дереву.              Дальше они идут молча и расходятся по домам, даже не попрощавшись.                     Когда Луи залетает домой к Найлу, тот сидит в гостиной и поедает чипсы, смотря телевизор. Рядом с ним валяются многочисленные тетради, наверное, с конспектами, так глупо отброшенные, ненужные, как и сам Луи. И Найл сначала удивленно смотрит, когда Луи пролетает мимо него на кухню, чтобы выпить стакан воды и, наконец, дать эмоциям волю.              Он был так глуп, так отчаянно глуп, а Гарри просто честен и зол.              — Что случилось? — интересуется Найл, заходя через пару мгновений, пока Луи пытается не кинуть кружку на пол, чтобы она разбилась просто к чертям, вдребезги, чтобы от нее осталось столько же, сколько от сердца Луи после слов Гарри. Только бессмысленно валяющиеся осколки.              Так что когда Луи поворачивается к Найлу и пытается сдержать слезы, он, конечно, проигрывает эту битву с самим собой.              Луи бы, возможно, хотел побыть один, подумать, все принять и извиниться перед Гарри, потому что и сам знает, каким чертовски заносчивым может быть, но это последнее слово Гарри: короткое, холодное и режущее. Полное ненависти и злости.              — Гарри сказал, что в наших отношениях не было никакого смысла. — Найл замирает. Он не подходит к Луи, который уже сел за стол и руками зарылся в отросших волосах. А идет прямо к плите, чтобы поставить чайник. Да, Найл, конечно же, знает, что нужно Луи.              — Я оторву ему яйца нахуй, — шипит Найл, и Луи хочет улыбнуться, но его губы искажаются. Еще чуть-чуть, — и он точно завоет как волк, даже если сегодня не полнолуние.              Так что последующие пять минут проходят в проклятиях Найла и шмыганьях Луи, теплом чае и мягком бисквите (пока мозг Луи отчаянно жмет на тревожную кнопку), в почти сухих щеках и опухших глазах. А потом телефон Луи вибрирует, Найл уходит в туалет, и Луи не хочет брать трубку, но…              — Да? — его голос спокойный и немного уставший, наверное, но на другом конце провода он слышит тяжелые вздохи и словно попытки заставить себя сказать что-то важное.              — Я не имел это в виду — наконец говорит Гарри, и Луи выдыхает. — Все, что я наговорил тебе… Извини, это все не правда. — Они оба молчат, и Луи не плачет, нет, он просто сидит, и что-то мокрое касается его щек. — Конечно, я люблю тебя и ценю наши отношения… Мы можем поговорить?              Луи утирает щеки и слегка улыбается, взглядом уперевшись в деревянный стол.              — Да, конечно, извини меня тоже, — мягко отвечает он, и почти слышит, как Найл специально задерживается в гостиной.              — Я могу прийти сейчас, хочешь? — с надеждой в голосе спрашивает Гарри. Он словно ребенок, который боится получить отказ, но в этом нестабильном положении Луи теряется.              — Не нужно, все в порядке, правда, — отвечает Луи, но это не звучит, как отказ. Это лишь обещание на их встречу завтра, когда с трезвым умом они во всем разберутся, пройдутся за руки и обязательно обнимутся, крепко-крепко.              — Ты как? — облегченно спрашивает Гарри, и Луи почти может видеть, как морщинки разглаживаются на его лице.              — Уже лучше, спасибо Найлу, — улыбается он. — А ты?              — После того, как услышал тебя, заметно полегчало, — отвечает Гарри, и его голос звучит более расслабленно, чем тогда, когда они говорили. — Найл сильно меня ненавидит сейчас, да? — Луи угукает, закусывая губу, и Гарри тихо смеется. — Тогда я лучше и правда не буду приходить. — Луи лишь улыбается, не зная, что ответить.              — Я люблю тебя, — говорит он, видя, как Найл приближается к кухне.              — Я люблю тебя тоже, — отвечает Гарри, и Луи прикрывает глаза, заметно успокоившись. В кожанке, которую он даже не снял, когда зашел, в тепле дома уже становится жарко, или это просто кровь стремительно приливает к его щекам. — Тогда спокойной ночи и до завтра.              — До завтра, — отвечает Луи и кладет трубку.              — Если звонил этот ублюдок, которого ты, конечно, простил, — закатывает глаза Найл сразу же, как заходит на кухню, — то лучше молчи.              Луи улыбается, потому что знает, что Найл на самом деле любит Гарри (как друга, конечно), так что все это минутные слабости.              — И пусть он даже не думает приходить сегодня, — добавляет он. — Я не поленюсь и оторву ему там… ну ты понял, короче.              Луи лишь тихонько смеется, делая глоток чуть остывшего чая.                            Луи хватает ровно на пятнадцать минут. Дыхание сбивается, ноги пытаются, а сердце колотится, будто Луи пробежал целый марафон (а он, на минуточку, пробежал всего лишь два километра), и сил бежать (как и жить) больше нет.                     Когда Луи возвращается домой, растрепанный, уставший, Найл ждет его на кухне, будто он и не уходил оттуда. И почему-то громадное облегчение сваливается на Луи, он даже готов смеяться, не истерически, а просто, облегченно, будто все его проблемы решились за эти двадцать минут, и он просто чувствует, что все будет… в порядке? Все пойдет своим чередом?              — Что-то случилось? — странно спрашивает Найл, и Луи просто улыбается.              — Я просто люблю тебя, — выдыхает Луи, — и жизнь.              — Ненормальный, — бурчит Найл, но его плечи опускаются, будто с него сняли какой-то тяжелый груз.              Следующее, что делает Луи — звонит Гарри.                            Луи знает, что все будет неловко. Они неловко обнимаются, неловко садятся за столик, неловко держатся за руки, неловко говорят, и просто…              — Я, вроде как, не помню, что происходило примерно с двенадцати до трех, — напрягается Гарри, его взгляд блуждает по каждой неприметной частичке маленького кафе, по черточке на лице каждого человека, он рассматривает все. Но только его взгляд намеренно не замечает Луи. — Надеюсь, я не изменил тебе. — Он, наконец, смотрит на Луи, дернув бровями и мягко улыбнувшись.              Луи замирает с легким вздохом, а затем сдавленно смеется, принимая роль человека, смотрящего куда угодно, только не на собеседника. Луи, конечно, понимает, что Гарри шутит, пусть так и не умело, но правдиво.              — Конечно, нет. Я бы тебя бросил еще тогда, примерно с двенадцати до трех.              Гарри просто смеется. Луи просто умирает внутри.              — Я тогда позвоню Зейну, узнаю подробности. — Луи вновь вздрагивает. Зейн может вспылить только при одном виде Гарри.              — Не нужно, — Луи теряется при одной только мысли об их разговоре, и Гарри хмурится. — Ты, знаешь ли, не один тогда укушаться решил. Так что Зейн тоже вряд ли тебе поможет. — Гарри расслабляется и снова улыбается, кивая и ища тему для следующих реплик.              Через пару часов Луи пишет Зейну в Фейсбуке и просит о встрече, намекая на серьезный разговор.                            На следующий день они сидят в кафе, Зейн мешает ложечкой кофе (хотя там даже нет сахара) и единственное, что они вымолвили за полчаса, это приветствия. Это так же неловко, как и с Гарри, только на каком-то другом уровне.              — Ну, — пытается что-то сказать Луи, когда взгляд Зейна словно пронизывает его, и друг кидает эту самую ложечку на стол.              — Ты его не простишь, — не спрашивает, утверждает Зейн, и Луи нервно сглатывает. Он даже не знает, простил ли он на самом деле или это чувство благодарности за прошлое с Гарри заставляет его делать то, что он делает, быть с ним.              — Я… — снова пытается Луи, но Зейн его перебивает.              — Я люблю тебя, слышишь? — он почти кричит, и пусть Луи слышал от него это раньше, но сейчас, словно другой смысл складывается в этих словах. — То, как Гарри поступил с тобой, пойми, ты этого не заслуживаешь.              — Но… — Луи напуган и не совсем понимает, что происходит, а Зейн… Он просто какой-то другой сегодня, словно что-то изменилось, пока они не виделись.              — Просто слушай, хорошо? — Зейн вновь перебивает, и Луи просто кивает. — Я хочу быть с тобой, понимаешь? Это странно, да? Ведь я твой друг как бы… Я не говорил этого раньше, но… — Зейн проводит рукой по отросшим волосам и грустно улыбается, а Луи думает, что что-то упустил. Причем очень давно. — И Гарри мой друг, но тогда еще, в Донкастере, я не знаю, что это было, но словно… что-то пронзило меня, и я почувствовал то, что никогда не чувствовал раньше. Я будто бы в чертовом девчачьем фильме, — он надрывисто смеется и закусывает губу на мгновение, которое для Луи кажется таким долгим и некомфортным. — Все эти слова, чувства и ситуации. Господи… просто прими это, ладно? Я ничего от тебя не прошу, не требую там и так далее, но… — Зейн смотрит на него так внимательно и так нежно одновременно, словно слова, окутанные его колким и грубоватым голосом, совсем не отражают того, что у него на душе. — Просто ты должен знать.              И он уходит, оставив деньги на столике и непонимающего (и запутавшегося во всем) Луи.              Уходить не всегда хорошо.                            Впервые все вместе, всей компанией они встречаются через месяц после вечеринки. Луи, на самом деле, немного избегает Гарри все это время, ссылаясь на учебу и вечную занятость, поэтому Гарри обнимает Луи крепко, прижимая его к себе и не отпуская. Луи, конечно, чувствует неловкость. Потому что тут и Зейн, и Найл. И Гарри.              Зейн кидает на Гарри злые, раздраженные, недовольные взгляды, особо заостряя свое внимание на месте, где пальцы Гарри мягко поглаживают талию Луи, где грудь Гарри касается плеча Луи, где губы касаются мочки уха Луи, когда тот что-то шепчет. И когда рука Гарри медленно спускается к бедрам Луи, Зейн подскакивает и, упираясь кулаками о стол, рычит на Гарри, приблизившись к его лицу.              — Убери свои руки.              Все вокруг, кажется, замолкает, позволяя напряжению из атома стать целой вселенной.              Гарри, слегка сжимая бедро Луи, хмурится и непонимающе смотрит на яростного, почти горящего от злости Зейна. Его лицо все красное, венки на лбу и шее заметно пульсируют, а губы сомкнуты в тонкую полоску.              — Зейн, не надо, — шепчет Луи, опуская взгляд на ступни. Гарри убирает руку с его ноги, и Луи не знает, как себя чувствует: свободным или загнанным в тупик своими же чувствами.              — Все в порядке? — неуверенно спрашивает Гарри, и это самый дебильный, Луи может это признать, вопрос, который мог сорваться с его губ в этой ситуации. Луи кивает, а Зейн ударяет кулаком по столу, заставляя всех вздрогнуть.              — Ничего, блять, не в порядке, — шипит Зейн, нагибаясь еще ближе к Гарри. — Я был готов оторвать тебе яйца прямо сейчас. — И он уходит, оставляя непонимание, витающее в воздухе, смешанное с неловкостью. Проходят долгие минуты, тянущиеся словно годы, пока сквозь их непонимающие взгляды утекают быстрые круговороты событий за широким окном, когда Луи все-таки приходит в себя, тихо шепча:              — Я… в туалет.              Он поднимается на ноги, опуская широченную толстовку, ниже ягодиц, стараясь утонуть в ней, лишь бы на него не смотрели, не осуждали, возможно, взглядами, пока он идет, чувствуя, как спина буквально горит от неодобрения и жалости. И это, наверное, именно тот, облегчающий момент, когда его лица касаются колюче-холодные капли воды, отрезвляя. Мало ли, почему Зейн и Гарри могли поссориться, так наверняка и подумают все друзья, и в груди у Луи что-то неприятно ноет, засасывает словно ураганом. Но ему нужно быть сильным и продолжать движение.                            И когда он приходит обратно, дышать становится мгновенно тяжело. Взгляд Гарри расфокусирован, он смотрит куда-то мимо, поверх, особо не всматриваясь. Глаза словно потеряли свою живость, он будто ослеп, не двигает зрачками, и Луи хочет упасть на колени перед ним, потому что он догадывается.              Луи видит, как опускает голову Найл, сжимая губы, а рядом с ним нет уже нескольких человек, но основная часть компании все-таки присутствует. И все молчат. Даже не дышат, сначала кажется Луи, он переводит взгляд, натягивая рукава толстовки до кончиков пальцев с слегка погрызенными ногтями, пытается вглядеться хоть в кого-то, вдыхает и…              — Я изменил тебе? — Гарри спрашивает, Луи чувствует, как его шею хватают невидимые длинные когти, пронизывая глотку. И он молчит. Он не знает что сказать, и Гарри смотрит на него, но взгляд все еще пустой. — Отвечай. — Он кричит, коленки Луи подкашиваются, и он дергается, когда кулак Гарри сталкивается с поверхностью стола. Громко, ломая не деревяшку, а Луи. Самого Луи, потому что он уже знает единственный конец всей истории.              — Я… — он начинает, чувствуя комок в горле, и Гарри подходит к нему, не касаясь. Дыхание привычно не трогает его лба, а кончики пальцев не проходятся по кистям рук. — Давай не здесь, Гарри, пожалуйста? — Он смотрит на него, а Гарри отводит взгляд, сжимая челюсть.              — Ты мне врал. — Он шепчет, но его слова проносятся громкими раскатами по ушам Луи. — А я тебе изменил.              — Гарри, прошу тебя, давай поговорим дома. — Он знает, что все смотрят: вокруг них непривычно тихо, и никто не видел Гарри таким. Луи пытается дотянуться до его локтя, но Гарри делает шаг назад, качая головой. По его щеке уже скатывается слеза, спадая на шею и скрываясь за воротником цветастой рубашки. Он идет спиной, безмолвно смотря на Луи, который делает шаги, вторя ему, когда Гарри резко разворачивается и выходит из здания.              И Луи кричит. Он даже не понимает, что именно, пытается бежать за Гарри, и он останавливается, когда Луи врезается в его спину.              — Пожалуйста, — шепчет Луи, даже не понимая, о чем именно он просит, его щек касается мягкая шелковая ткань, а затем голая грудь, на которой остаются его горячие слезы.              — Я не смогу обманывать себя, — лишь говорит Гарри, в последний раз крепко прижимая Луи к себе и целуя в макушку. — Прости меня. — И он уходит, позволяя Луи упасть на колени.       Так жизнь Луи была разрушена окончательно.              Его находит Зейн, и Луи совсем не знает, сколько прошло времени: пятнадцать минут или целая вечность, пока он смотрел вслед уходящему счастью (если быть точным, в широкую спину уходящего Гарри).              — Разве я виноват? — неслышно шепчет Луи, пока Зейн поднимает его с холодной земли и прижимает к себе.              — Идем домой? — и Луи просто подчиняется.                            Луи никогда не думал, что прощаться так сложно. Только вот можно ли назвать то, что случилось, прощанием? Гарри просто решил все за них двоих, просто ушел, оставив позади его. Одного, уставшего, сломанного и, как оказалось, совсем не нужного. Почему-то Луи очень хотел злиться, правда, но чувства, пронизывающие его сердце и разум, словно сковывали, не давали расслабиться. И Луи просто сдавался.              Он не знает, что бы делал без Найла, успокаивающего его после каждого неотвеченного звонка Гарри, после каждой слезы на его щеке, после каждой недоистерики, когда заканчивались силы, и Луи просто не знал что делать.              Что бы он делал без Зейна, который всегда был рядом, успокаивал и поддерживал, смотря своим мягким и сожалеющим взглядом, будто он сам в чем-то виноват, гладил его плечи, но не пересекал границы, будто зная, что еще просто не время.                     И однажды Луи стало… все равно? Возможно, это произошло не однажды, не в один день, а постепенно, с каждым звонком словно в пустоту, с каждой мыслью, что ничего не будет как прежде, с каждой надеждой на новую встречу. Но разве есть и был в этом смысл?              Гарри был вспышкой, страстью, огнем его жизни, искрой, которая заставляла его разгораться так долго, пока он был рядом. И это было весело и полезно, жизненно важно даже, пока его так резко не стало в жизни Луи.              Не стало его мягких поцелуев перед сном, его заботы и звонков в течение дня, его признаний в любви, растрепанных кудрей, растянутой одежды, ставшей уже одеждой Луи, его дурацкой музыки, марафона фильмов, его словно обволакивающих и пылких объятий, и это все такое клише, но Луи был влюблен, и думать как в подростковых сериалах — норма, когда ты влюблен как подросток. Гарри был для него всем, и лишиться его так быстро было болезненно. Но у каждой, даже долгой, хронической болезни есть стадия ремиссии.              (а еще у нее есть рецидив).                     Его лекарством стал Зейн. Его спокойствие, забота (и пусть не такая, как у Гарри), терпение. Это все проникло в Луи так же, как и лекарство. Постепенно исцеляя, давая надежду на то, что все будет пусть не как раньше, но лучше, чем могло бы быть. Зейн стал лекарством, доступным и сладким, от такой сильной и острой болезни как Гарри (а точнее, его уход).                     — Все в порядке? — в тот день, когда Луи отпустил, спрашивает Зейн, подходя к нему со спины и приобнимая за плечи. Луи сжимает в руках телефон, уже без желания снова набрать номер Гарри и в ответ услышать лишь пустые и унылые гудки. Он пожимает плечами, глубоко вздыхает и поворачивается к Зейну, слишком быстро, чтобы он успел хоть что-то понять. Между их лицами считанные миллиметры, и Луи, ох, чувствует запах сигарет от Зейна.              — Кажется, да, — едва шепчет он, прямо в теплые губы, и целует их, невесомо, нежно, опрометчиво и непривычно, но Зейн, словно оттаяв, просто прижимает его к себе. Луи чувствует комфорт и спокойствие.              (а еще защищенность в руках Зейна)                     Самое сложное — не сравнивать. Луи пытается, правда, пытается, и понимает, что все, что делает Зейн, не неправильно, а просто по-другому. Но первая мысль все равно: Зейн делает это не так, как он.                     Через какое-то время он пытается выкинуть все вещи, которые когда-то принадлежали Гарри, но сила воли и какое-то неизведанное чувство (будто бы он скучает?) не позволяют ему. Луи собирает их в одну коробку, все свитеры и футболки пахнут им и словно навевают какие-то воспоминания, далекие и уже такие ненужные (а вот это неправда). Их первую встречу, первое свидание, первый поцелуй, первое объятие и…              — Я скучаю, — неосознанно шепчет Луи, обессилено кидая коробку на пол, не желая прощаться с прошлым до конца.              — По мне? — слышит он голос за спиной, и резко оборачивается, испугавшись самого себя, своих чувств и желаний. Зейн смотрит на него глазами, полными нежности и любви, такими красивыми, обрамленными густыми изогнутыми ресницами, которые тенью отражаются на его острых скулах. Его губы растягиваются в улыбке. — Меня не было всего три часа, — наигранно возмущается он. Но Луи видит, что Зейн все понимает.              — Конечно, — это не совсем ложь, Луи думает, что готов окунуться в Зейна, его не хватает часто, когда он занят своими делами, да и Луи ловит себя на мысли, что думает о нем практически постоянно. Может, это не любовь, а благодарность, уважение. И когда-то он почувствует себя книжной героиней из восемнадцатого века, которая оставит любовь всей своей жизни ради того, кто эту жизнь ему (ей?) дал.              Луи улыбается и запрыгивает на Зейна, обвивая его торс своими ногами. Он смотрит на Зейна пристально, но по-доброму и как-то по-особенному. Он сам так чувствует.              — Кажется, я люблю тебя еще сильнее, — ресницы Зейна касаются щек Луи, щекотят немного, пушистые ведь, и Луи чувствует, будто что-то обрывается у него внутри и заполняет до кончиков пальцев. Он чувствует, как его щеки краснеют, и этот момент интимнее всего, что когда-либо было в его жизни. То, как крепко сжимает его талию Зейн, то, как он влюблённо смотрит на него, то, как он чувствует его сердцебиение, как он близко.              — Кажется, я влюбляюсь в тебя, — и Луи просто целует его. Может, это не то, что хотел бы услышать Зейн, но Луи работает над этим, маленькими, но верными шажочками, ведь некоторые цели уже достигнуты, верно?              Луи все равно часто думает о том, что скажет (или сказал бы) Гарри, когда они вдруг встретятся. Как это будет? Случайно, в кафе или ресторане, или может в супермаркете, когда он будет покупать все ингредиенты для блинчиков, чтобы испечь их Зейну, или будет покупать ему шампунь, или что-то еще. Луи будет в футболке Зейна (самой любимой и знакомой для Гарри), будет болтать с Зейном по телефону и светиться счастьем. Они с Гарри столкнутся и их разговор не будет неловким, нет. Они будут как старые приятели, поздороваются, спросят как дела, а потом разойдутся. Луи, наверное, подумает, что вся его боль была лишь испытанием жизни, и вернется к своему истинному счастью (а то есть, к Зейну).                     Но когда это правда случается, Луи просто убегает.                     Все, как и хотел Луи: он в футболке Зейна, идет по улице и видит знакомую майку, кудри, все атрибуты Гарри, который стоит к нему спиной, только страх сковывает его тело, дыхание сбивается, и он прячется за ближайшим углом.              Гарри его не замечает, но Луи почему-то все равно словно напуган.                     Он не говорит ничего Зейну и пытается вести себя как обычно, надеется, что у него это неплохо получается, хоть Зейн и с какой-то тревогой смотрит на него.                     — Я видел его пару дней назад, — между прочим упоминает он, когда они обедают с Найлом в универе. Луи пытается вести себя непринужденно, но почему-то сердце его колотится, будто бы случилось что-то очень важное.              — Кого? Препода по истории, пару которого прогулял? — смеется Найл, а Луи лишь выдавливает короткий смешок, взглядом пытаясь показать, кого именно он имеет в виду.              — Нет, не его, — отвечает он, и Найл просто вопросительно смотрит несколько секунд, кажется, даже не дыша. — Гарри, — кашляет Луи, и так странно произносить его имя вслух сейчас, когда прошло уже столько времени. — Гарри Стайлса, — зачем-то уточняет он, и Найл выдыхает. Это имя словно режет слух, такое будто незнакомое, практически чужое и совсем непривычное.              — О, — только и отвечает Найл, смотря куда угодно, но только не на Луи. — Я не знаю, что и сказать даже, Лу, — Найл нервничает и краснеет, ему очевидно неловко, — ты мне хочешь что-то рассказать? Я просто не…              — Спокойно, Ни, — Луи улыбается, пусть не особо искренне, но как может в данной (дурацкой) ситуации. — Не знаю, зачем вообще тебе это сказал, я ведь как трус спрятался от него, даже не подошел, хоть и миллионы раз прокручивал это в своей голове, но видимо я… пока еще не готов видеть его? Встречаться с прошлым? Я не знаю, как это называть, правда.              — Лу, ты не трус, ладно? — прерывает Найл, и Луи наконец выдыхает, словно выпуская эмоции, накопившиеся в нем. Он ведь думал, что уже все закончилось, он вылечился и отпустил, но, кажется, он вновь ошибался. — Единственный, кто в этой ситуации трус, это не ты, а он. — Найл всегда прав, пусть Луи и тяжело принять эту позицию, ведь Луи тоже виноват… в какой-то степени.              Остаток обеда они проводят в тишине, прерываемой шумом других студентов.                     (Луи ни разу не думал о своем лишнем весе, о своей фигуре и внешности в целом, у него не было сомнений все это время, он даже практически забыл, что был такой период в его жизни).              (Он мог спокойно выпить несколько банок пива с Найлом, наесться до отвала и не думать о том, что это плохо для него. Ему не нужно быть больше идеальным в глазах остальных людей. Ему нужно быть таким, какой он есть).                     Странность, а лучше сказать особенность, Зейна состоит в том, что он отдается Луи. Полностью и безоглядно. Он мало времени проводит с друзьями, после работы или каких-то дел сразу идет домой, к Луи, обнимает его крепко-крепко и не отпускает до самого утра. Луи это нравится, так он не чувствует себя обузой, пытаясь быть таким же искренним и нежным как Зейн (пусть его образ и не всегда вяжется с тем, каким он бывает наедине с Луи).                     Жизнь Луи налаживается, правда. Он чувствует это, когда наступает весна, словно проникающая в него, заставляющая дышать полной грудью, наслаждаться моментами, любоваться красотой природы, ее теплом и дыханием.              — Все будет хорошо, — шепчет Зейн, сжимая его руку, пока они идут по набережной, вдыхая соленый, влажный воздух, и Луи улыбается, когда ветерок мягко касается его щек и треплет волосы. — Я люблю тебя.              — Все уже хорошо, — отвечает Луи, и у него, наконец, хватает смелости и чувств, чтобы сказать Зейну. — Я люблю тебя. Тоже.              Зейн останавливается на мгновение, словно не веря словам, слетевшим с губ Луи, будто они лишь его галлюцинация, принесенная ветром с далеких берегов моря. Но Луи улыбается, его сердце быстро стучит, и он чувствует безграничное счастье, правда, не то хрупкое чувство, а сильное, укоренившееся в нем.              Зейн смеется и обнимает Луи, а затем долго-долго кружит его, пока люди, улыбаясь, наблюдают за ними: влюбленными и счастливыми, смеющимися и беззаботными. Зейн ставит Луи на землю и смотрит на него, немного ошарашено и будто пьяно, не понимая всей реальности происходящего. Его губы мягкие и теплые, осыпают поцелуями лицо Луи, ресницы щекочут (как и обычно), а ладони прижимают к себе, ближе и крепче, словно боясь потерять.              — Спасибо, Зи, правда, — потом говорит Луи, благодарно сжимая ладонь Зейна, когда он уже спит, и, наверное, ему снится что-то приятное, раз он так мягко улыбается. — За все.              Луи целует его в щеку, практически невесомо, и ложится головой к нему на грудь.              Луи давно не чувствовал этого. И он так чертовски соскучился.                     — Ты пригласишь меня на свадьбу? — вместо приветствия спрашивает Найл, а Луи давится только что выпитым глотком воды. Найл смеется, как обычно, искренне и заливисто, громко. — Я все знаю, — заговорчески шепчет он, а Луи ничего не понимает.              — Ага, а что ты знаешь? — спрашивает он, уже почти готовый кричать от счастья и чувств, переполняющих его к Зейну.              — Да вас же полгруппы видело на выходных, — обыденно говорит Найл, и Луи понимает, что значит ослепнуть от счастья и любви, ведь он не заметил вообще никого. — Наверняка Зи сделал тебе предложение, ну.              — Нет, Найл, — закатывает глаза Луи, а Найл совсем по-детски (и очень наигранно!) надувает губы, за что получает по макушке от Луи (совсем легонько). – Я просто сказал, что люблю его. — Если бы чувства можно было выплеснуть из себя, весь университет просто затопило. Пусть Луи и пытался сохранять невозмутимое лицо.              — Да ладно? — Найл практически кричит, а Луи смеется. Объятия Найла не такие, как у Зейна, но Луи они тоже нравятся. Поэтому он просто наслаждается тем, что у него есть.                            Однажды Луи с Зейном сидят в кофейне, тихой и уютной, музыка обволакивает своим спокойствием, и они просто пьют кофе, поедая вредные, кремовые пирожные, когда колокольчик на дверях звенит, означая перемены.              Луи смеется заливисто, с закрытыми глазами, над шуткой Зейна, и чувствует, будто что-то не так. Тело Зейна напрягается, он прижимает Луи ближе и громко выдыхает.              Когда Луи открывает глаза, его сердце ухает в пятки.              Гарри.              Он один, его волосы отросли, пальто в его стиле, узкие джинсы, и он как обычно необычайно красив.              Свободных мест в кофейне нет, и, конечно же, по закону жанра он замечает их.              И идет к ним.              Как старый друг.              Приятель, которого давно не видели.              Которому давно не звонили.              Не вспоминали.                     — Привет, — его голос хриплый, улыбка легкая, ямочки на щеках и природное, гребанное природное очарование. Луи будто его не знает, будто возвращается в тот ебаный день, когда он встретил этого ангела, чудовище, самого прекрасного человека на всей планете Земля (а может, и дальше).              — Здравствуй, — словно цедит сквозь зубы Зейн, его взгляд колкий и непривычный для Луи.              — Привет, — тихо отвечает Луи, и замечает, что Гарри смотрит на него. Будто бы восхищенно.              Как никогда раньше.              — Не ожидал вас тут увидеть, — он замечает замок из их рук, их положение тел, и как Зейн, словно гепард, готовый в любую секунду накинуться на него из-за неверно пророненного слова.              — Да уж, — неловко смеется Луи, Зейн продолжает вести себя как хищник. — Как дела? — он неловко кашляет, прокашливается даже, неуверенный, хочет ли слышать ответ.              Гарри смотрит на него несколько секунд, будто бы изучает каждую черточку его лица, Луи не знает, что делать и думать, пуская все на самотек.              (спасибо хоть, что не убежал уже)              — О, у меня все хорошо. — Стандартно. Растягивает слова, улыбку, кофты. Все как обычно, это же Гарри. — А у те… вас?              — Отлично, спасибо, — голос Зейна грубый, но Гарри этого будто не замечает.              Они проводят в неловкой тишине несколько минут, пока Зейн не встает.              — Лу, я схожу за кофе и в туалет заодно, ладно? — По истине мудрый поступок, думает Луи, но… готов ли он быть наедине с Гарри?              Луи кивает и целует его в щеку, на что Зейн легко улыбается.              И уходит.                     — Так… — начинает Луи, но Гарри прерывает его. Слезой, скатившейся по щеке.              — Извини, — шепчет он. — Я знаю, что поступил как мудак и заставил тебя страдать, но…              Он не заканчивает, а Луи, почему-то, задает себе вопрос.              Может ли он бросить все ради Гарри?              Зейна, спасшего его от, как иронично, Гарри.              Найла, который никогда не простит ему этого.              Беззаботную и, как казалось ему, счастливую жизнь.              На лице Гарри будто вселенская печаль, но может ли она затронуть Луи?              — Знаешь, ты бросил меня там, тогда, — Луи выдыхает, и это не та заготовленная речь, которую он, кажется, миллионы раз прокручивал у себя в голове перед сном. — И мне нужно было как-то справляться.              — Я знаю, — его губы дрожат, Гарри будто бы снял ту маску, будто бы он знал про Луи с Зейном и много раз готовился к этой встрече. — Я много думал об этом, но, Лу, я чертовски по тебе скучаю. Я не буду оправдываться, и что было то было, но…              — Послушай, — Луи кладет ладонь на пальцы Гарри и смотрит ему в глаза, его сердце трепещет от одного лишь воспоминания, как эти руки обнимали его за талию, но это всего лишь его прошлое, в настоящем у них, наверное, нет ни единого шанса, — я скажу сейчас глупую вещь, но… — он выдыхает, на мгновение прикрывая глаза, а уже через секунду уверенно смотря на Гарри вновь. — Я знаю, что ты любовь всей моей жизни. — Сказать это оказывается легче, чем он думал, и его желудок сковывает какая-то частица прежней боли, но теперь это ощущается даже немного приятно, скорее, чем противно и навевающее желание прекратить этот разговор в одночасье, кинуться на колени и долго рыдать, пока слез совсем не останется. — Но я не могу бросить все. Я много думал о нашей встрече, думал, как обниму тебя и попрошу забыть все, простить и начать все сначала. Я и сам виноват в том, что мы тогда не поговорили. Частично виноват, так же, как и ты. Это было давно, сколько мы не виделись? Год? Я был готов простить тебя, мы бы могли начать все сначала и даже сейчас, при определенных обстоятельствах. Но ты ушел. Ушел, когда мне было по-настоящему тяжело. — Луи прерывает все попытки Гарри заговорить, сжимая его ладонь и взглядом показывая, что он не закончил. — Я по-прежнему люблю тебя. Даже когда прошло больше года. Но это все остается в прошлом. Разбитое сердце как и разбитые коленки, помнишь? Рано или поздно все заживает. Ты мне был очень дорог, но ты принял свое решение. За нас обоих.                     Луи не слышит, как Зейн возвращается и садится рядом с ними. Луи кажется, будто Гарри уже сам простил себя, надеется на прощение от Луи, которое он получил еще тогда, когда только ушел, так глупо и опрометчиво. Но простить самого себя всегда сложнее, чем получить прощение от кого-то. На лице Гарри словно нотки облегчения и извинения, и Луи выдыхает, когда они с Гарри одновременно шепчут:              — Я люблю тебя.              — Прости, но мы не можем быть вместе.              Зейн прячет свое лицо в ладонях. Луи кажется, что его тело впервые за это время наполнено жизнью.                                   Примечания: У меня ничего не влезло в специально созданную строку, увы, поэтому вот так. (1,5к символов оказалось мало)       Если бы не я писала эту историю, я бы подумала сначала: ну наконец-то, епамать. А потом бы я подумала: это че за конец вообще, автор больная? Так вот, конец мне нравится самой, потому что он открытый, а значит, каждый выбирает сам для себя, чем дело закончится. Если для вас Луи, в конце концов, остался с Зейном, то не читайте следующее предложение. Для меня он тоже бы остался с Зейном, но в жизни, в моей реальной истории, Луи (я) остался с Гарри (моим парнем хд), а Зейн (другой парень) был разбит и сломлен. Поэтому я прошу у него прощения здесь, в вымышленной истории, в которой Луи(я) остался с Зейном (тем парнем). А еще прошу прощения у тех, кому когда-то нравилась эта история и когда-то они хотели узнать конец, а сейчас не заходят сюда и не знают, что тут прода. Я бы и сама этого не сделала, если бы не заболела ветрянкой (да-да, в 20 лет) и у меня не появилось много времени, чтобы дописать семь страниц этой главы. Если кому-то интересно, то большинство сцен реально произошли со мной, только какие - я не скажу :) А вся сюжетная линия - это вообще моя жизнь последние года 4. Это мой ПЕРВЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ МАКСИ и ДРАМА, КОТОРАЯ УДАЛАСЬ, поэтому я ухожу с поднятой высоко головой: по другим фандомам не смогу писать, увы, не пишется как-то. БЛАГОДАРНОСТИ: Ирине, моему солнышку, потому что она - самая клевая интернет-подружка и бета. Которой я в любой момент могу написать: короче, сегодня будет прода. И она ответит: кинь, я потом читану. Вот так. А еще всем, кто прочитал, а возможно даже оставит отзыв! Спасибо! И всем пока, не знаю, до новых ли встреч, но думаю все же нет.