Свободная вакансия

Нэшнл Тетлер от 15 февраля 1978 Мой дорогой друг, Время идет. Жизнь продолжается. После пережитого потрясения горе-специалисты вроде дорогого Фредерика прописывают рутину, которая успокаивает в нас животное. Но мы так устроены, что любые действия превращаются в обыденность, даже если неправильны и неверны. Побои, унижение, физическое и ментальное насилие, самоистязание. Ты наказываешь нас обоих. Я знаю, тебе хочется мне ответить. Поделись со мной мыслями, гневом, разочарованием, болью. Я приму от тебя все, что ты пожелаешь дать. Неужели я один, кому не хватает наших разговоров? Или ты все же признаешь, что мы оба скучаем? Неужели твое сердце настолько безжалостно? Я знаю, что нет. В твоем сердце было место для любви, так, может, есть место и для прощения? Прекрати это, если не ради меня, то ради себя самого. твой, Г. Нэшнл Тетлер от 14 июня 1978 Зима, весна, а теперь лето. Жаль, я не вижу отсюда неба или реки, и не мог наблюдать, как треснул лед, как вода проснулась от зимней спячки, снова забурлила течением и ринулась в мир, оживляя все на своем пути. Ты все еще рыбачишь? Вода теперь теплая, быстрая, переливается под солнцем, омывает и тихо нашептывает, пока ты стоишь в середине течения и ждешь. Ждешь, пока рыба не схватит пеструю наживку. Не так захватывающе по сравнению с охотой на людей, не так ли? Я не слышал о твоих новых подвигах, значит ли это, что ты ушел на покой? Избегаешь криминальной хроники? Ай-яй-яй, как нехорошо притворяться тем, кем ты не являешься. Законопослушный гражданин. Это даже звучит жалко. Пожалуй, я запомню тебя в расцвете сил: полным азарта, огня и жажды. Сильным. Видящего мир таким, какой он есть. Видящим красоту жизни и смерти. Упивающимся смертью, как выдержанным вином. Мир проснулся от спячки, а ты нет. Ты посадил себя на цепь, спрятался за стенами и ждешь, пока разум забудет, что такое хотеть. Когда ты сам забудешь, каково это — быть свободным. Что утешает тебя темными ночами и притупляет боль? Мысль, что так будет лучше для всех? твой, Г. 4 октября 1981 год Уборщицы в крыло для особо опасных не заходили даже под обещания оплаты сверхурочных. Уиллу все равно было нечем заняться, поэтому ближе к полуночи он мыл коридор водным раствором лизола. Он начинал от стеклянной камеры, и ее обитатель, который часто засиживался допоздна, всегда пользовался случаем, чтобы завести с ним разговор. Тема могла оказаться любой. — Уилл, вы когда-нибудь читали Толстого? Он замер со шваброй и посмотрел на потолок, пытаясь вспомнить. — Анну Каренину еще в школе. — Вам никогда не казалось странным, что все его персонажи были настолько детализированы? Могло показаться, что он видел их наяву. — В смысле, видения? — Приступы эпилепсии часто сопровождаются зрительными галлюцинациями. Не удивлюсь, что половину своих книг он сначала увидел собственными глазами. — У Толстого была эпилепсия? — Уилл облокотился на швабру и взглянул на доктора Лектера. Тот сидел за столом и что-то рисовал. — Не находите забавным, что люди, когда думают о других, воспринимают человека и его болезнь совершенно отдельно? Шуман и его припадки помешательства, Моцарт и его мания преследования, Ван Гог и его отрезанное в приступе психоза ухо. Но разве неврология нашего мозга не есть мы сами? Где проложена линия, за которой талант отделим от нарушения работы нейронов? Ведь в обоих случаях мы говорим об уходе от нормы. Если цитировать Гейне: «Творчество — это болезнь души, подобно тому, как жемчужина есть болезнь моллюска». — Было бы забавно посмотреть, как бы тогда знакомились люди на улицах. Уилл, синдром Аспергера и множество неврозов к вашим услугам. Лектер поднял на него глаза, уголки губ приподнялись в легкой улыбке: — Приятно познакомиться. — Эта тема занимает вас, потому что вы сами носитель «болезни души»? — А что вы понимаете под болезнью, Уилл? — Лектер вернулся к своему рисунку. — Недавно мне прислал письмо коллега из Центра Джона Хопкинса за советом. К нему обратилась семидесятилетняя пациентка с жалобой, что она чувствует себя слишком хорошо. — В семьдесят лет это запрещено законом? — После того, как она всю жизнь провела в депрессии, апатии и с хроническим упадком сил, по крайней мере, это вызывает вопросы. Я предположил одну из редких форм сифилиса, которая могла быть в спячке все это время. — Сколько, лет тридцать? — Сам Пауль Эльрих, немецкий врач, который создал первое лекарство от сифилиса, был носителем болезни в инкубационном состоянии в течении пятидесяти лет. — И что стало с пациенткой? — Как я и ожидал, у нее нашли нейросифилис, который медленно разрушал кору ее головного мозга. По общему решению, ее пролечили пенициллином, чтобы остановить инфекцию, но оставили растормаживающее изменение нейронов. Пациентка до сих пор чувствует себя в полном порядке и полна энергии и жизненных сил. — Хотите сказать, болезнь помогла ей. — Болезнь помогла ей стать лучше. — А ваша болезнь помогла вам стать лучше, доктор Лектер? — Вы считаете, что я болен, Уилл? Они встретились взглядами, и он впервые что-то уловил в трещине идеальной маски. Это был не вызов, не игра двух хищников, не злость. На секунду он утратил чувство реальности. Камера исчезла, разделяющее их стекло тоже. Ганнибал сидел за широким столом в свитере вишнево-красного цвета под цвет глаз, домашних брюках, босыми ногами касаясь персидского ковра, похожего на слой золотистого песка, рассыпанного по полу. Уилл не встречал Ганнибала на свободе во всем его величии и великолепии: в костюме, в броне обычного человека, так что до сих пор он не видел, насколько тот держит себя в руках. Здесь же он был расслаблен, открыт, в хорошем расположении духа, он был дома. Они были. Уилл сжал переносицу, прогоняя видение. Лучше бы Ганнибал показал ему, как он разделал Бенджамина Распайла по кускам и скормил совету филармонии. — Не знаю, — произнес он скрипуче и кашлянул, прочищая голос. — Спросите специалистов. Он вернулся к мытью полов, потому что это было всяко лучше, чем продолжать пялиться в пустоту. — Где вы сейчас были, Уилл? — тихо спросил тот. — Здесь. — Вы мне врете. Но пусть будет так. Скажете сами, когда будете готовы. — К чему? — К моей помощи. — Хотите помочь мне стать лучше, доктор? Как это сделала болезнь с той пациенткой? Выражение лица Лектера вдруг стало мягким, почти мечтательным с небольшой толикой грусти. — Только если вы сами позволите. — Он откинулся на стул, смотря на него, полуприкрыв глаза. — Вижу ли я то, что есть на самом деле, или то, что хочу видеть? Сердце Уилла пропустило удар, и в животе похолодело. — Что? Момент был упущен. Лектер закрыл глаза, и его лицо разгладилось, как стеклянное озеро. — Будьте добры, не выключайте свет еще пару часов. Мне хотелось бы закончить рисунок сегодня. Уилл кивнул и почему-то не сдвинулся с места, хотя его ждала еще большая часть коридора. Мэтью отправился на охоту, и к утру сюда могли явиться полицейские, чтобы всех опросить. С ними может прийти и Кроуфорд, и его балтиморские каникулы будут закончены. Он ведь пришел сюда получить ответы, так почему же он не в силах задать хотя бы один вопрос? Страх? — Я слышу, как вы думаете, Уилл. Спрашивайте. — Почему вы выбрали США? Я имею в виду, после того, как закончили учиться в Париже. Лектер несколько мгновений молчал, взвешивая что-то в уме. — Я знал, что здесь смогу добиться нужного мне уровня жизни. И мне импонировала местная экономическая система, где я мог спрятать любое количество денег под разными именами. Приватность. Профессионализм. Амбициозность молодой страны, чей народ еще не задавлен столетиями войн и тирании. — Начните жизнь с чистого листа, — вспомнил Уилл один из слоганов дурацких компаний, продающих имидж страны за пять центов на упаковке с канцтоварами. Он думал, что доктор воспользуется моментом и спросит что-нибудь в ответ, но тот терпеливо ждал следующего вопроса. — И вы некоторое время преподавали в Вашингтоне в университете Джорджтауна. А вы когда-нибудь делали в лектории презентации… — Уилл поверить не мог, что спрашивает это, — …по каннибализму? Лектер замер, облизнул губы и слегка улыбнулся. Его голос прозвучал крайне самодовольно: — Проводил. — Я так и думал, — Уилл усмехнулся, буквально видя перед глазами лекцию со слайдами и отсылками к ритуалам аборигенов, и как свет проектора отсвечивал на лицах студентов-медиков. — А в конце вы их угостили закусками, которые сами же и приготовили. Взгляд Лектера стал тяжелее, а дыхание глубже, как у зверя, почуявшего добычу. — Паштет из печени в клюквенном желе. — Они ведь спрашивали, что за мясо? — Да. — И вы ответили? — Если я раскрою секрет, никто не станет это есть. — Вы ведь никогда не прятались, так ведь? — Лучше прятаться на самом виду, — тихо произнес он и медленно встал из-за стола. Его глаза были широко раскрыты, поглощая Уилла целиком. — Скажите, Уилл, вы знаете, какова разрушительная сила надежды? Она способна удержать умирающего на краю лишь каплей желанного. Его словно поймал прожектор. Сердце Уилла больно застучало о ребра, дыхание сперло в груди от напряжения во всем теле. Казалось, еще чуть-чуть, и у него начнется нехватка кислорода. — Или заставить пилигрима пересечь тысячи километров, чтобы утолить жажду одним лишь взглядом. Лектер встал возле самого стекла. — Ваша жажда утолена? Уилл больно сглотнул, снял очки и тихо произнес: — Вы мне скажите. Так они и стояли, молча смотря друг другу в глаза, когда громыхнула входная дверь, и громкий голос Чилтона разнесся по коридору сильным эхом: — Проснись и пой! Проснись и пой, Ганнибал! — Доктор Чилтон вместе с двумя охранниками прошел к ним, как по подиуму, светясь от радости, и встал рядом с Уиллом, будто и не заметив его присутствия. — Не ожидали меня увидеть так поздно? — Действительно. — Лектер успел сделать два шага назад и опустить на себя маску безразличия. — А я принес вам плохие новости. Несмотря на ваши старания, агент Ласс жива. Чего не скажешь о бедном Мэтью, которого вы за ней отправили. Какой раз вы терпите поражение, доктор? В третий? Пора бы уже смириться. Вместо того, чтобы отрицать свою вину, Лектер склонил голову на бок и спросил: — Он мертв? — К моему сожалению. Иначе бы я его уволил и посадил в соседнюю с вами клетку. — Не жалейте, Фредерик. Вам и так придется несладко, когда журналисты узнают, что вы приняли его на работу, не проверив подлинность документов. Чилтон поджал губы. — Переживайте лучше за себя, Ганнибал. С сегодняшнего дня я забираю у вас все, что есть, пока мое настроение не улучшится. Мистер Тернер, — он повернулся к Уиллу и холодно улыбнулся, — проследите, чтобы доктору было комфортно. И не забудьте снять стульчак, он ему больше не понадобится. Ребята, — он махнул охранникам, — если доктор окажет сопротивление, не жалеть. С этими словами он ушел, оставив двух охранников переглядываться между собой. Заходить в камеру первыми они явно не хотели. Лектер уловил их нерешительность и сладко улыбнулся. — Прошу, проходите. Чувствуйте себя как дома. И подмигнул Уиллу.