shut up and drive

Чонгук и Техён начинают дружить с торпедного полпинка – так же громко и непринуждённо. Вокруг очага бедствия искры, пламя, ударная волна. Хосок пытается схватиться за хлипкий бортик в виде Юнги, но тот срывается ещё быстрее утопающих. Юнги, кажется, сереет в тон кожи на три уровня ближе к трупному, забивает на подкрашивание седых корней и вместо еды жрёт сигареты. Вместе с картонными пачками жрёт. - Он энергетический вампир, сука, клянусь. Паскуда высосала из меня всю жизненную силу и не подавилась, даже комком не срыгнула, как грёбаная кошка, - Юнги крошит зубы друг об друга и скрипит лёгкими вместо пауз между слов. – Я пришёл в свою комнату. А он там. Просто был там, как будто, блять, так и надо. И не уходит. Хосок только разводит руками, мол, так со всеми бывает. Он, как взаправдашний хороший друг, сподобился бы на более содержательную реакцию, если бы не слышал слово в слово эту же историю о внезапно нагрянувшем втором пилоте, которой неделю кряду. Но Юнги, по всей видимости, в участии и активном обсуждении не нуждается. Он скукоживается в горстку сухого изюма и шуршит в сторону комнаты, пока есть возможность поспать (полежать лицом в подушку с надеждой всё-таки заснуть и задохнуться наволочкой, учтиво застрявшей в дыхательных путях) – Техён ведь с Чонгуком. Хосок остаётся один. Он немножко неприкаянно ютится в углу столовой, гипнотизируя дотлевающие окурки в застывшей овсяной каше напротив (пилотам всё ещё нельзя курить). Был бы он всё тем же взаправдашним хорошим другом, то нашёл бы смелость сказать Юнги, что из него не высасывают энергию, а наоборот пытаются запихнуть как можно больше жизни. Старательно так, утрамбовывая пробковой подошвой. Техён вообще очень похож на старательного мальца. Только Юнги сблёвывает всеми чистосердечными дарами волхвов, как органами, отторгаемыми умирающим организмом. У Техёна очерченная под линейку прямоугольная улыбка, оттопыренные уши и длинная тонкая шея, которую так же легко переломать, как окурок об застывшую кашу. Ещё он морщит нос и сопит ежом, когда пытается сдержать смех под злющим и искренне отчаянным взглядом Юнги. Ну и, конечно, Техён дружит с Чонгуком. Хосок без всякой оттеночной лексики может сам себе признаться, что он действительно слишком стар. Для подобного дерьма включительно. Он кашляет взахлёб от одного вдоха кислородом Юнги; когда резко меняется погода, кости крутит в судорогах до тех пор, пока не начинает спать с грелкой; а если Чонгука (каждый раз, господи, каждый раз) хватает на целую ночь секса, то под утро Хосок просто приклеивается вспотевшим лбом к простыни, подпихнув под живот подушку, и старается выжить наименее жалким способом – в позиции бревна. И это совсем не самокритика, Хосок констатирует аксиомы: ему умирать вместе со всем миром в ближайшие пару месяцев, а он завёл служебный роман с малолеткой. И ревнует к другой малолетке. А ещё есть лучший друг, который явно приплачивает штатному психиатру. Когда Хосок использует слово «явно», имеет в виду то, что Юнги у него непосредственно на это дело и занимал. Хосок заглядывает в комнату Юнги без стука, находя того в самом ожидаемом и предсказуемом положении – положении немого ужаса. - Я только хотел спросить, - Хосок скидывает с головы Мина кипу разбросанных Техёновских шмоток, чтобы тот услышал наверняка. – Ты же вроде в универе историю изучал. Спартанцы в своём суицидальном походе тоже все дружно перетрахались? - Ставлю на это свою последнюю пачку сигарет. А через неделю Чонгук впервые проводит целый день с Хосоком. Ровно двадцать четыре часа, от заката до рассвета. Потому что тогда Юнги и Техён получают свой первый боевой вылет, вернувшись, правда, всего через несколько часов. Обломками вывернутого наизнанку космолёта прямиком в воды Северно-Ледовитого.