shut up and drive

Не увидев на завтраке знакомой чёрной макушки, Хосок допускает мысль, что, возможно, зря оставил Чонгука одного на ночь. Не то чтобы он что-то ему должен, особенно после центнера незаслуженной грубости, но ему, как минимум, надо вернуться в свою комнату, как максимум, в ближайшем будущем умереть вместе с Чонгуком. В свете минувшего, не факт, что это случится в космолёте, процентное соотношение плавно сдвигается к мордобою до обоюдного летального исхода ещё до взлёта за пределы атмосферы. У Хосока першит в дыхательных путях от запаха формалина, химической краски для волос и сигаретного смога, которым несёт от Юнги и воздуха, которым он дышит, переехать к нему можно разве что с условием ношения респиратора двадцать четыре на семь. От Чонгука пахнет почему-то бензиновыми разводами. Хосоку, как жанровому придурку, ещё минут двадцать приходится стоять под дверью своей же комнаты. Под ладонью потеет алюминиевая ручка; изнутри не исходит ни единого звука, будто там совершенный вакуум с безвоздушной пустотой в виде Чонгука. Звуков не слышно, но Хосок ощущает чужие сбивчивые мысли в радиусе нескольких шагов. Никогда не скрипевшая до этого дверь вдруг решает издать звук уровня живописности малобюджетного хоррор-фильма. Хосок вжимает голову в плечи и не иначе как крадётся первые пять шагов, пока не сталкивается взглядом с Чонгуком, развалившимся прямо напротив на нижнем ярусе кровати. Мгновение кажется, что его зрачки скрошились мелкой пылью под глазами, но это оказались всего лишь чёрные круги от недосыпа. Маска лица читабельна только в одном направлении: самая дурацкая простейшая детская обида. И это так легко, так приятно чувствовать чистую эмоцию, без примеси взрослости или недосказанности, как если бы Хосок всю жизнь питался полуфабрикатами. - Где ты был? Чонгук напряженно сводит брови, отчего в уголках глаз появляются морщинки, а зрачки всё темнеют и темнеют. Черная трикотажная безразмерная футболка преломляется об дугу ключиц, и Хосоку крайне странно видеть парня не в военной форме. - Ночевал у Юнги. Боялся, что захочу придушить тебя ночью подушкой и не удержусь от соблазна, - пример типичного опороченного возрастом вранья. - Это тот ворчливый ублюдок с пидорским цветом волос? Новая сменная форма в руках Хосока мнётся и дымится, и это не признак душевной теплоты. - Дай угадаю, вы с ним трахаетесь? Он всего лишь ребёнок, обиженный ребёнок, испуганный ребёнок, давно не получавший с ноги по роже ребёнок. Хосок отчасти понимает, что это самый странный и неподходящий момент, чтобы начать игнорировать Чонгука, но другой альтернативы не находит. Во всяком случае, не нанимался в няньки или психологи. Он сгребает уже непрезентабельную одежду и уверенно пересекает комнату в направлении к ванной, но между лопаток ударяется: - Стой, - шуршание простыни и, кажется, скрип напряженного позвоночника. – А не хочешь потрахаться со мной? Хосок уверен, что в открытом космосе такой херни не случается. - Ты дебил? - не оборачиваясь, потому что, ну ладно, страшно. – Ты точно проходил психиатра, прежде чем сюда попасть, только честно? – говорит человек, который всё ещё боится обернуться. Впрочем, дыхание Чонгука можно читать, как азбуку Морзе, с той же легкостью и непринужденностью. Он в панике. - Ну а тебе-то какая разница? Мы же типа скоро сдохнем. Хосок окончательно путается: он слышит, в какой бездонной панике полощется Чонгук, но это его «скоро сдохнем» звучит как-то совсем… ровно. Как будто это проходной этап для него или, того лучше, незначительная преграда. Глупый-глупый пацан. - Тем более, - в этот раз Хосок действительно готов уйти. Но замок временной спирали делает «клааааац», превращая её в замкнутый круг. - Я чуть не умер от страха сегодня ночью, - говорит Чонгук. - Я не дурак и знаю, что меня здесь ждёт. Правда, знаю. Но я не могу… оно не моё, ты понимаешь? Хосок разворачивается и смотрит. - Я не могу с этим смириться, как ты. Потому что оно не моё. Я на самом деле читал все эти грёбаные инструкции, пособия, я проходил боевой курс, и я больше волнуюсь из-за своей акрофобии, чем о том… ну ты знаешь. Как будто это очередная проблема, которую мне нужно решить. Но потом я вспоминаю… и мне не просто страшно, оно как будто пытается меня сожрать. Всё это… выламывает меня. Хосок знает, почему в космосе такой херни не случается. Потому что там, в густой вселенской жиже, рождаются звёзды, умирают звёзды, черные дыры поглощают целые системы, метеоритные дожди стелются из одного пункта бесконечности в другой. А он сам, Чонгук этот такой воробьиный, Юнги с открытыми душевными кровотечениями – херня. - При поступлении сюда сказали, что ты позаботишься обо мне. Но раздражаешь ты больше, - Чонгук распрямляется, он-то в глаза смотреть не страшится. – Такой спокойный, супер офигенная суицидальная бомба замедленного действия. Как же хочется врезать, каждый раз, когда тебя вижу. - Ты мне и так уже врезал, - без уверенности, что имеет право на слово. - Я подумывал повторить, - Чонгук поднимается с кровати, сжимая вокруг себя пространство и время до отрицательного состояния. – Но понял, что рядом с тобой мне не страшно. То есть ничего, кроме желания размозжить по стенке, я не чувствую. И это приятно. Наконец-то. Хосок на каждый из ста процентов уверен, что больнее признания в любви он не слышал. Это мерзко и гадко, а ещё в разряде той надежды, которую обычно подсовывает дьявол, чтобы потом вдвойне вернуть себе вместе с бонусом – душой. - Поэтому не ходи к Юнги. Чонгук считает, что в открытом космосе только херня и случается. - То есть я всё ещё веду к тому, что нам бы потрахаться сейчас. Ну и если ты согласен, я из чистой прелюдии спрашиваю это, давай… ну… ты типа лицом в подушку, потому что этот синяк, который я тебе вчера наставил, меня охренительно смешит. Ок? Хосок искренне не понимает, почему вместо того, чтобы сломать Чонгуку пару рёбер, он его целует. Но не факт, что эти два процесса он не совместит.