Живая

POV Пит Я разглядываю её через стекло. Точнее даже не её, от девушки ничего не осталось. Тонкие палки запястий истыканы иголками до такой степени, что кажутся фиолетовыми — фиолетовые запястья и фиолетово-синие пальцы, в сгибах локтей еще несколько игл. Как паутиной оплетено лицо Китнисс, рот и нос закрыты - маской. Фигура прикрыта одеялом, так что я не могу посмотреть, на что стало похоже её тело. На лбу, единственном, что еще можно разглядеть отсюда, несколько незаживших царапин. И вся она какая-то сломанная, как детская кукла, которая много лет валялась на чердаке, и вот её зачем-то вытащили. Вокруг Китнисс снуют доктора. Я не слышу, о чем они говорят, но судя по хмурым лицам и плотно сжатым губам — всё плохо. Её мама тоже там, но не проявляет больше эмоций, чем остальные. Поправляет капельницы, откидывает край одеяла, оголяя ногу девушки, и я резко втягиваю воздух. На ноге огромная, черно-красная рана, идущая от бедра до колена, с ярко-красными, вздувшимися краями, явно уже много времени гниющая. Мне кажется, что я даже чувствую этот запах. Как тогда на арене, моя нога выглядела так же. И мне её не сохранили, надеюсь медицина Тринадцатого на таком же уровне, что и в Капитолии. Даже отсюда я вижу, как вздрагивает тело Китнисс, когда врачи касаются ноги. Её держат двое мужчин, пока идет обработка. Один из врачей заслоняет мне обзор, и я наконец-то могу выдохнуть. Легкие горят от недостатка воздуха, но мне плевать. Отойдя на пару шагов, я усаживаюсь прямо на пол. Тру лицо ладонями, пытаясь убедить себя, что ей помогут. Они обязаны ей помочь. Это же Китнисс. Сойка. Лицо революции. Она нужна им, не меньше, чем я. Она нужна мне. Подходит Хеймитч и долго разглядывает через стекло палату, я примерно представляю, что он видит, и поэтому ничуть не удивляюсь, когда он садится рядом и хмурится. — И выпить нет, — глухо чертыхается мужчина. Я молчу, мне нечего ему сказать. Наверно, сейчас я бы тоже выпил, чтобы выгнать из памяти её запястья. — Ей помогут, — Хеймитч сжимает моё плечо, кривит губы, пытаясь улыбнуться. — Я надеюсь. Как там Финник? Когда я очнулся в Тринадцатом, мне было объявлено, что, следуя планам, был спасен я и Джоанна, а так же Бити. Остальных спасти не удалось. После этого я умер. Нет, я как и было положено сначала лечился, потом ходил на тренировки, регулярно общался с другими людьми. Но в душе я умер. Когда Плутарх объяснил мне мою задачу, когда от меня потребовали направить восстание, первым требованием я заявил, что хочу, чтобы её спасли. Без неё я не способен жить. Плутарх и Койн долго совещались, но приняли мои условия. Операция долго планировалась, было отметено много вариантов. Я рвался тоже отправиться за ней, но меня не пустили. Поехал Гейл, как командир отряда. Даже если он мне и не нравился, только ему я мог еще доверить её жизнь. Китнисс нужна ему не меньше моего. Их спасли. Их, потому что привезли не одно изувеченное тело, а два. Рядом с ней был Финник. Мне не дали даже коснуться Китнисс. Сразу изолировали девушку. И сейчас вокруг снуют доктора, выясняя, насколько всё плохо. — Он лучше. Избит, изрезан, нет мизинца на одной из рук, но он в сознании и может говорить. Рвется к ней, — кивком головы указывает на палату Хеймитч, а я кривлю губы. — Ну, он хоть в сознании. Что рассказывает? — Сходи и сам спроси. Тут сидеть всё равно бесполезно. Я киваю и легко поднимаюсь. Сидеть тут и правда бесполезно, как будет что-то известно, мне сообщат первому. Меня знобит, хотя в коридорах Тринадцатого поддерживается определенная температура, и холодно быть не может. Прячу руки в карманах и иду в другой конец лазарета. Туда, где должен быть Финник. — Пит, — он улыбается, пытается встать, но морщится и опускается обратно. — Не вставай, — я подтягиваю стул и сажусь рядом с мужчиной. — Как она? Первый вопрос конечно о Китнисс, можно не уточнять и не пытаться уклониться от ответа. — Плохо. Что у неё с ногой? Финник сжимает руки в кулаки и отводит взгляд. Я с удивлением замечаю слезы на его глазах. — Это из-за какого-то яда. Он не должен дать заживать ранам. Испытывали на нас. А в сочетании с ядом ос, он стал еще опаснее. Мало того, что не заживает, так еще и вырубает чувствительность. Китнисс не могла ходить последние несколько дней. Это, наверно, половина беды. Последнюю неделю она бредила. И я не мог с ней разговаривать. Я пытаюсь спокойно дышать. Пальцы белеют, до такой степени я сжимаю кулаки. — У вас хорошие врачи. Мою руку они спасли. Надеюсь, и ей помогут… Финник протягивает ладонь, от сгиба локтя до запястья всё забинтовано. — Такая же рана, лишился мизинца, ну хоть рука цела. Пригодится, чтобы держать оружие. Я хмыкаю, но стараюсь улыбнуться. Мы еще немного болтаем, стараясь избегать темы плена. Я рассказываю ему о Тринадцатом, о порядках. И о планах Плутарха и Койн. Финник согласно кивает, но всё чаще устало прикрывает глаза, и я оставляю его отдыхать. — Когда она очнется, дай знать, — просит напоследок мужчина. Я киваю, но ему мало кивка и он быстро произносит: — Обещай! — Хорошо, я сообщу. Сам приду. Финник облегченно закрывает глаза и сразу же проваливается в сон. У меня есть своя комната. Лично моя. Это необычно для Тринадцатого, тут живут по четыре человека на комнату, или семьей. Но для меня, как важного члена восстания, сделано исключение. Маленькая комната, но только моя. Я тщательно мою руки, несколько минут неосознанно вытираю их. В голове крутится разговор с Финником, он накладывается на воспоминания о Китнисс. «Помогут врачи? Или она останется без ноги? А может, всё еще хуже и она никогда не придет в себя?» — Пит, — в дверь колотят чересчур поспешно, и я бросаюсь открыть. На пороге стоит Гейл, у него озабоченный взгляд и нахмуренные брови. Я боюсь спросить, зачем он пришел, но его мало заботит мой страх. — Тебя зовут Койн и Плутарх. Поторопись. — Идем. Я тороплюсь за Гейлом, его широкий шаг больше моего. — Наконец-то, — Плутарх вымученно улыбается. — Я пришел сразу, как узнал, что меня зовут. Койн успокаивающе похлопывает меня по плечу и жестом указывает на стул. Гейл тоже садится, хотя его никто не приглашал, но сейчас и не выгоняют. — Она очнулась, — произносит за нашими спинами Бити, а я резко вскакиваю, готовясь бежать в лазарет, к ней. Но рука Койн на моем плече и я обратно сажусь в кресло. Гейл тоже опускается. Наверно мы вскочили вместе, синхронно. — Её состояние стало шоком для всех, кто видел Китнисс. Мы были уверены, что с ней будут обходиться мягче, чтобы использовать против восстания. Но со слов Финника мы знаем, что она не согласилась помогать Сноу. За это девушка получила сполна, — Бити объезжает на своей коляске по кругу и оказывается перед нами. — На ней был испытан усовершенствованный яд, не дающий затягиваться ранам, — Гейл вскочил, но Бити продолжил говорить, — с ним нашим докторам справиться удалось и требуется лишь время, чтобы всё зажило. Есть и еще одна проблема. На ней испытывали яд ос-убийц. Паника. Галлюцинации. Кошмарные видения гибели твоих близких. Особенность яда ос-убийц — он точно находит, где именно в твоем мозге гнездится страх. И её страх прочно обосновался в голове Китнисс. Мы пока не очень понимаем, на что повлиял яд. К ней допускаются только врачи, даже её мать временно отстранена. С тех пор как Китнисс очнулась. — Я хочу увидеть её, — нет смысла обсуждать проблемы, мне надо увидеть Китнисс. Сейчас же. Я так давно живу только этой мыслью. — Нет, — резко отрезает Койн. — Да! — рычу я, глядя на женщину. — Альма, — Плутарх подходит ближе, — пусть он увидится с девчонкой. Насколько мы знаем, со слов Эбернети, её главный страх — смерть Пита. Он жив. Может, обойдется. Мы все идем в лазарет. У дверей палаты Китнисс, Плутарх останавливается, и останавливает меня. Койн хмурится, но опасности скорее всего никакой нет. Хеймитч знает, что говорит. Главный страх Китнисс — моя смерть. Она очень хотела спасти меня. Дверь медленно распахивается, и я захожу внутрь. Китнисс спит. Она лежит на кровати, с закрытыми глазами. Я тихо подхожу и разглядываю её. То, что я не увидел через стекло, предстает во всей красе. Царапины на лбу оказываются ожогами, сейчас покрытые мазью, они уже не кажутся такими ужасными. Руки, всё так же пугают меня своим видом. Её грудь стянута бинтами. Оголенные плечи покрыты рубцами, в некоторых местах заклеены пластырем. На щеке тонкий порез. Я касаюсь его кончиками пальцев, и она открывает глаза. Первое, что я вижу это её ошеломленный взгляд. Китнисс дергается от моей руки, глаза еще шире распахиваются. И она издает сдавленный рык, вскидывает руки, отчего множество трубок отсоединяются, но девушке всё равно. Я пытаюсь успокоить Китнисс и аккуратно перехватываю её руки. Она еще сильнее дергается, пытается вырваться, а когда я неосознанно сжимаю её запястья чуть сильнее, шипит. Но вдруг обмякает, и зло щурит такие знакомые глаза. — Да когда ты успокоишься, ублюдок. Тебе всегда мало! Трахай и вали отсюда. От удивления я отпускаю её руки и отхожу на шаг. Серые глаза смотрят с презрением и болью. И эти глаза кажутся мне чужими. За нами следят глаза, но стекло не пропускает звук и те, кто за ним не слышат того, что услышал я. Китнисс оглядывается, теряя ко мне интерес. Что-то бормочет, пытаясь вытащить иглы из рук. Этого я допустить не могу и перехватываю её запястья. Девушка шипит. — Убери свои руки от меня, урод. Иначе я тебе их переломаю. Её шатает, но она упорно вырывается. Пытается встать. Дверь открывается, и в палату врываются врачи и Гейл. — Я отрежу тебе член, если ты еще хоть раз воткнешь в меня эти иголки. Я отрежу твой гребаный член. Тебе мало меня насиловать, да? — выкрикивает она, и я вижу, как замирают люди, как переглядываются врачи в белых халатах. И как с побелевшим лицом на меня смотрит Гейл. Китнисс кричит и вырывается, врачам приходится вколоть ей успокоительное и лишь тогда в палате становится тихо. Я не хочу слышать предположения Гейла, не хочу видеть эти сочувствующие взгляды врачей. Мне физически больно находится на виду и я быстрым шагом покидаю палату Китнисс. Иду, не разбирая дороги. Пять, десять, пятнадцать минут. Мысленно пытаясь осознать, что эта Китнисс похоже меня ненавидит. Какая чушь — раны физические, Китнисс сильная, вон как вырывалась. Главное — это раны душевные и похоже у неё они как-то связанны со мной. Меня останавливает Бити. Просто выезжая из-за угла. Я смотрю на него и не вижу, но Бити хватает меня за запястье и что-то настойчиво просит. Только с третьего раза я понимаю, о чем он. — Идем, надо обсудить ситуацию. — С кем обсудить? — спрашиваю я, но покорно иду следом. — Там все. Даже Финник. Мы должны решить, что делать. В зале для переговоров и правда все. Мама Китнисс и еще какой-то врач. Плутарх и Койн. Финник. Хеймитч и Гейл. Джоанна, хотя вроде ей тут делать нечего. — Я думаю образ… насильников, — заминается Бити, — уложился в образ Пита. Точнее его специально подменили. Все переглядываются, а я отворачиваюсь к карте, не желая встречаться с этими взглядами. — А вы думали, что в плену у Капитолия её будут кормить икрой и ежедневно делать массаж? — Джоанна в своем репертуаре и язвит больше обычного. — Естественно её насиловали. По-всякому и не раз. Но мы, бабы, вполне в силах это пережить. Хеймитч похлопывает меня по плечу. Слышны разговоры и предположения. — Со мной она разговаривала и не кидалась. Мы были в камерах напротив друг друга. Стеклянные стены и она видела меня. Думаю, я смогу с ней поговорить. Китнисс знает, что я не враг, — Финник серьезно смотрит на меня, как будто от меня зависит пойдет он к ней или нет. — Пусть сходит, только мы должны слышать, о чем они будут говорить. Может она расскажет что-то о Капитолии, — выносит свой вердикт Койн. Её не интересует состояние Китнисс, ей нужно знать, смогут ли они использовать Сойку. — Расскажет, конечно, — ухмыляется Джоанна, — как больше любят трахаться влиятельные капитолийцы и стражники. Смешно только ей. Финник с побелевшим лицом, с помощью Гейла, выходит за дверь. Я тороплюсь вслед. За нами идет мама Китнисс, у женщины белое лицо, но нет и признака слез. Она, как и все врачи, собрана и быстрой походкой, обходя нас, скрывается за поворотом. Китнисс уже не спит, мы находимся за стеклом, но в палату проведены микрофоны и передатчики будут транслировать нам всё происходящее. Финник ест стоя, его пытались отправить в столовую, но он отказался, заявив, что не хочет пропустить момент, когда ему можно будет зайти. Сейчас с девушкой разговаривают врачи. — Иди, — один из врачей открывает дверь и Финник, быстро отставив тарелку, заходит внутрь. Мне хочется уйти, хочется отвернуться. Хочется разбить кулаками стекло. Потому что, как только глаза Китнисс обращаются к Финнику, она улыбается и тянет руки. — Мне сказали, что нас спасли. Но зачем спасли этого ублюдка? — первое, что она говорит и мне хочется умереть прямо тут. — Китнисс, ты о чем? — Финник подходит ближе, садится на край кровати. Девушка доверчиво протягивает руку, и они переплетают пальцы. Раньше я ревновал её к Гейлу, но это была капля в море. Сейчас я подыхаю от этого гнусного чувства. — О Пите, — она выплевывает моё имя, как самое последнее ругательство. — Он не был в плену, его спасли с арены. Он не причастен к… — Финник медлит, но Китнисс похоже все понимает. Тяжело дышит, вырывает руку, но морщится и опять тянет ему ладонь. — Не было в плену? — девушка замолкает и долго разглядывает лицо мужчины. — Не было, его спасли люди из дистрикта Тринадцать. Его и Бити. А еще Джоанну. Прямо с арены. Ты помнишь арену? — Арену? Стрела. Да, я помню стрелу. Помню тебя и Джоанну. Помню его, — она не произносит моё имя, но даже это «его» пропитано желчью. Финник качает головой и что-то шепчет, я не разбираю слов. — Ты уверен? Я помню его. Он и Сноу. Его привел Сноу, заявив, что… — Китнисс дергается всем телом, и я вижу, как напрягается Финник. — Это ложь. Это всё ложь. Помнишь ос-убийц. Помнишь, как я называл тебя другим именем, потому что мне казалось… — голос мужчины дрожал так сильно, что кажется он плачет. Мне не видно отсюда. Но я вижу, как Китнисс пытается привстать, как тянет к нему вторую ладонь. — Зато она успокоилась, и никто больше её не обидит, — Финник обнимает её и она доверчиво льнет к нему. «О чем они?» — мелькает в голове мысль. — Ты поняла меня, — мужчина пристально смотрит на Китнисс. Рядом со мной тихо переговариваются Койн и Плутарх. Обсуждая, что Китнисс можно использовать и всё не так страшно. — Финник, ты знаешь, насколько я тебе доверяю. Но в этом… Я видела его. Я чувствовала его руки. Я помню, что он делал! Тебя обманули! Тебе просто солгали. Нас с тобой спасли сейчас и его тоже. Он был там! Я помню! — девушка отталкивает Финника, заламывает руки, из-за чего несколько иголок вылетают из запястий. — Китнисс, только он сможет опровергнуть эти слова. Ты должна с ним поговорить. Он знает правду и сможет доказать. — Нет! — она дергается всем телом. Истерично вскрикивает, начинает вытаскивать иголки, чертыхается, когда не удается встать, нога всё еще не слушается её. И к ним бросаются врачи. Оттесняют Финника. — Он был там, он работает на Сноу. Они хорошие друзья. Я-то знаю! Это меня они вдвоем насиловали! Не верь ему! Он был там! Китнисс замолкает, только когда действует лекарство. Все переглядываются, а я опять чувствую себя избитым. Финник выходит и сочувствующе глядит на меня. Я отвожу взгляд, мне не нужно сочувствие, тем более от него. Мне не понятно почему, но я злюсь именно на Финника. — Она успокоится и послушает голос разума. Надо только доказать, что тебя спасли с арены. Думаю, она поверит своей матери. Может, стоит пустить к ней её? Но Койн требовательно уводит нас от палаты, а врачи с ней полностью согласны. — Китнисс нужен отдых. У нее много ран, а из-за этих разговоров она испортила себе окончательно последние вены. Хеймитч уходит, не глядя на остальных. Гейл еще долго разговаривает с Плутархом в коридоре, а я слышу, но не понимаю о чем они говорят. В голове остались только её чужие, абсолютно чужие глаза. «Она думает, что я насиловал её. Неужели в это можно поверить?» — но ответа на этот вопрос нет. — Пит, — Гейл окликает меня. Оказывается Плутарх давно ушел, и мы стоим вдвоем с Гейлом в пустом коридоре. — Да? — Тебе надо отвлечься. Если хочешь, участвуй в тренировках. Не в банальных, для поддержания формы, а в тех, где готовят к бою. Мы скоро отправляемся во Второй. Я согласно киваю, но не удерживаюсь и спрашиваю: — С чего такая доброта? — Ты мне не нравишься, но я знаю, что ты этого не делал. И я знаю, что скоро ей докажут это. И тогда мы окажемся по одну сторону баррикад от Финника. Он был с ней рядом, когда… — Гейл замолкает, но я понимаю, о чем он. И что скоро я окажусь в достаточно плохом положении. Даже если она и поверит, что я ничего подобного не делал. Воспоминания, вложенные в её голову, останутся. И в них — я насилую её. У Гейла положение не лучше. Она, может быть, вообще не помнит его. Мы не знаем. А Финник… Он был рядом с ней и рядом с ней сейчас. Моя любовь с самого начала была безнадежной, а в создавшейся ситуации, на что я могу рассчитывать?