Живая

POV Китнисс Я пыталась увернуться, но его руки снова и снова хватали меня за запястья. Запах роз, казалось, навечно поселился в носоглотке. От него немел язык. Заставляя замирать от страха. Глухой вскрик. Мой? Смех. Его? Картинка сменилась, и я смотрю в такие родные глаза. Голубые. Тяну руку, но в ответ слышу смех и голос, такой родной, обсуждает: насколько я сегодня провинилась. Крик. Запах крови становится неотъемлемой частью моего существования. Пальцы испачканы в ней. Пит смеется, заразительно, и наматывает на руку плеть. Приглушенный вскрик. Не мой. В голове вспыхивает имя. Финник. Широко открываю глаза, тело отзывается болью смешанной с облегчением. Галлюцинация растаяла — я не там. Белый потолок. Белые стены. Что-то тихо пищит у правого уха. Пытаюсь повернуться, но провода, опутывающие мое лицо, не дают этого сделать. Поднимаю руки и вижу несколько иголок, прочно зафиксированных в моих венах. Яд? Опять? Из горла рвется крик, но я давлю его и судорожно пытаюсь вытащить иголки. Мои руки перехватывают, и тогда я глухо вскрикиваю, но изо рта вырывается лишь шипение, приглушенное маской. Поворачиваю голову и вижу её. Нет, только не это! Опять яд, опять галлюцинации. Опять. Слезы текут по лицу. Прим. Моя милая Прим. Ты мертва, но хоть в эту секунду я вижу тебя. Мне хочется остановить время. Пусть будет яд, пусть потом придется расплачиваться за этот миг, но сейчас… Моя галлюцинация что-то тихо говорит, настойчиво опускает мои руки. Я чувствую её прикосновение. Я чувствую? Мне тяжело дышать, наверно вот так и умирают. Увидев лицо, что всего дороже. Этот миг стоит того, чтобы умереть. Волнами накатывает боль. — Китнисс, прошу, не надо. Это нужно. Я пытаюсь что-то сказать, но мешает маска. Резким движением, от которого боль разливается по рукам, переходит в плечи и остается, наверно, навсегда в грудной клетке, я сдергиваю маску и глухо произношу: — Прим… Она улыбается, смешно морща нос. Моя Прим. Мне всё равно, что будет дальше. Пусть меня опять режут на куски. Пусть разрывают мои внутренности. Всё пусть. Она рядом и я готова умереть. Прим озабоченно разглядывает меня. Проводит рукой по моему лбу. Я это чувствую. Чувствую касание нежных пальчиков, чувствую, как она вздрагивает. — Я совсем сошла с ума? — спрашиваю я своё видение. — Нет, Китнисс. С тобой всё хорошо. Ты в Тринадцатом… Я мотаю головой, но тут же дыхание срывается, больно. Я чувствую боль. Перебираю в голове воспоминания, но никак не могу найти конец. Всё перемешивается и накладывается друг на друга. Я сжимаю зубы, пытаясь заставить свою голову работать. — Ты жива? — спрашиваю я первое, что приходит в мой запутавшийся мозг. — Да, нас спасли из Двенадцатого. Я пытаюсь дышать, но каждый вдох отдает болью. Мне надо разобраться… — Я видела запись. Как тебя расстреливают. Отвернувшись, пытаюсь успокоиться. Вот сейчас видение растает и я останусь один на один со своей болью. — Нет. Китнисс нас спас Гейл. Меня и маму. Закусываю губу и прикрываю глаза. Маму? О чем она? Я пытаюсь найти нужное воспоминания, но безнадежно путаюсь в обрывках памяти. — Маму? Наверно проще спросить, я не могу разобраться сама. — Да, нашу маму. Ты не помнишь её? — Она умерла много лет назад, — вдруг вспыхивает в моей голове. Похоронная процессия. Какой-то мужчина пожимает мою руку и… — Нет, Китнисс, — видение чуть не плачет. Моя Прим почти плачет. Я пытаюсь приподняться, мне удается оторвать голову от подушки. — Не плачь, прошу. Пусть ты и галлюцинация, но не плачь. — Я живая, я живая, — твердит видение и с силой сжимает мою ладонь. Перевожу взгляд с наших сплетенных рук на её лицо и шепчу: — Живая? — Да! — Прим радуется, размазывая свободной рукой слезы по лицу, — Гейл нас спас. Ты помнишь Гейла? — Гейла? — это имя не вызывает никаких ощущений. — Ты живая, — шепчу я одними губами и закрываю глаза. — Убери от меня руки, грязный ублюдок. Предатель! Я открываю глаза и пытаюсь успокоиться. Лицо Пита тает. Мне становится легче дышать. Перебираю в голове обрывки памяти. Пытаюсь нащупать ниточку, с помощью которой я распутаю этот клубок. «В чем я уверена?» Первым вспыхивает имя. «Финник» Я помню его. Изрезанные в мясо руки. Смех двух девиц, разглядывающих его через стекло. То, с каким энтузиазмом они обсуждали, что с ним можно сделать. Как Финник пытался умереть. Умереть? Энни. Погибла Энни. Его… «Энни» Её пытали на глазах Финника. Он не мог помочь. Девушка не выдержала и умерла. Финник не смирился и долго еще звал её в бреду. «Еще что?» Темнота сгущалась, но я упорно пыталась вырваться. «Прим!» Вздрагивая всем телом, я открываю глаза, и шепчу её имя. — Прим, Прим. Сестренка хватает меня за руку и заглядывает в мои глаза. У нее круги под глазами и холодные руки, которыми она хватает мою ладонь. — Ты жива. Мне кажется этого достаточно, чтобы выбраться из этого ада. Она жива и всё. Остальное не важно. «Важно!» Дышать становится легче, и я пытаюсь вспомнить еще хоть что-то. Но темнота наступает, и я уже не могу противиться. Она накрывает меня с головой, но последнее что я вижу это опечаленные глаза Прим. Открыв глаза, я оглядываюсь. В палате никого. Тихо пищит какой-то прибор. Моё тело легче воздуха, совсем нет боли. Как будто и нет тела. Я так привыкла к боли. Глубоко вдыхаю, но боль не бьет под дых за такое своеволие. Пытаюсь чуть приподняться, и мне это удается. Белые стены, белый потолок. Огромное зеркало напротив. В нем отражается чудовищно худая девушка. То, что это девушка можно понять только по длинным спутанным волосам. Я поднимаю руку и она поднимает. — Хреново выглядишь, Сойка. С трудом фокусирую взгляд. Хеймитч. — Ты тоже жив? — наверно меня сейчас ничего не удивит. — Живее тебя, — усмехается ментор и идет к кровати. — Это уж точно, — я перевожу взгляд на своё отражение и устало откидываюсь на спину. Снова выплываю из спутанных кошмаров. Свет в палате яркий и слепит глаза. Отвожу взгляд, оглядываюсь. Никого. Я чувствую свое тело по боли. Вот болит нога. Это хорошо, несколько недель я почти её не чувствовала. Болят руки. От кончиков пальцев и до плеча. Болит грудь и ребра. Я пытаюсь усмехнуться и понимаю, что лицо тоже болит. — Ну, зато у тебя всё на месте, — шепчу я себе под нос. Это странно, но мне хочется есть. Я уже и забыла, как это — когда хочется есть. Дверь открывается и заходит мужчина в белом халате. «Врач?» У него темные волосы, мускулистые руки, выглядывающие из рукавов. Слишком накаченный для обычного врача. Он пристально смотрит в мои глаза и молчит. Тишина затягивается. — Я хочу есть. Если он врач, то обязан дать мне что-то съедобное. — Ты совсем не помнишь меня? — мужчина подходит ближе, и по его лицу я понимаю, он не совсем мужчина. Парень. — Я тут только недавно обнаружила, что моя сестра жива. Думаю, что не стоит требовать от меня большего. Он усмехается и присаживается на стул. — Хоть это в тебе не убили. Твоё умение огрызаться. Парень смеется, от глаз расходятся лучики морщит и темно-серые глаза пристально смотрят на меня. — Глаза, — вдруг говорю я. И обрываю себя. У него знакомые глаза. Я пытаюсь подобрать воспоминание к этим глазам. Но опять отвратительно запутываюсь в воспоминаниях. — Да, у нас одинаковый цвет глаз, — усмехается парень, а я морщусь и отворачиваюсь. Странно не помнить ничего конкретного. — Прим точно жива? — спрашиваю я то, что мне жизненно необходимо знать. — Да, она спит. Проснется и придет. Прим просидела рядом с тобой сутки и её еле уговорили пойти поспать. Парень замолкает и я молчу. Чувствую его взгляд и молчу. Слышен смешок и я оборачиваюсь. — Что? — Я Гейл. В голове пусто. Я помню его глаза, но не могу связать их с каким-то определенным образом. Имя парня пустой звук. Серые глаза, нахмуренные черные брови и копна черных волос. Наверно нас что-то связывало. Мы похожи. Насколько я помню саму себя. — Не помню. Он снова усмехается и встает. — Тебе принесут поесть, я распоряжусь. — Спасибо, Гейл, — копируя его усмешку, произношу я. Парень странно смотрит на меня и выходит за дверь. Время тянется, но никого нет. Я погружаюсь в воспоминания. Разбирая их на кусочки. Но спотыкаюсь через раз. «Прим жива. Хеймитч жив. Мама?» — Прим сказала мама жива… — бормочу себе под нос. Мне бы ручку и листик. Может тогда я смогу разобраться. — Гейл, — с трудом ворочая языком, произношу я, уже твердо уверенная, что должна что-то чувствовать. «Но что?» Дверь открывается, и я смотрю на вошедшего. Он выглядит гораздо лучше: окреп и привычная усмешка вернулась на его губы. — Финник, — я тяну руку. Если и могу я быть в чем-то уверена, так это в нем. Это его голос стал мне родным, не дал мне сойти с ума. Он много раз вытаскивал меня из удушающего кошмара, именно его голос спасал меня от самой себя. — Как ты? Финник принес тарелку супа и пару кусков хлеба. Я с жадностью набрасываюсь на еду, не отвечая. — Ну, судя по всему лучше, — он проводит по моему плечу, и я улыбаюсь. Он смотрит, как я быстро доедаю, тарелка отставлена, и я протягиваю ему ладонь. Столько дней и ночей я хотела коснуться его. Поддержать, не дать сорваться. Но у нас были только крики. Крики и стоны. Крики агонии и отчаяния. Стоны обреченности и боли. — Я чувствую твою ладонь, — шепчу я. Финник усмехается и в памяти всплывает подготовка к играм. Лошади и сахар. Я была уверена, что забыла. — Помнишь сахар? Мужчина смеется и вытаскивает из кармана штанов маленькие белые кубики. — Ты всё вспомнишь! Я знаю. Он протягивает мне кусочек, и я долго разглядываю его, верчу в руках и пытаюсь не заплакать. «И откуда столько слез?» — Ты должна поговорить с ним, — Финник сжимает мои руки, не дает вырываться, — Ты мне веришь? — Зачем? Кому я должна? Дверь раскрывается и заходит женщина. Ей наверно лет сорок, может больше. Полностью седые волосы и пронзительно серые глаза. «Как сталь». — Ты должна восстанию. Помнишь ли ты восстание, Китнисс? — спрашивает женщина и пристально смотрит на меня. — Помню символы. Моей сойки. Помню волнения в Дистриктах. За то, что я отказалась выступить на стороне Сноу - мне пришлось заплатить. — Тогда ты понимаешь, что нужна нам. Нужна чтобы направить восстание. Мы покажем тебя людям. Но не только ты лицо восстания. Еще и Пит. Он помогает нам. Вдвоем вы сможете гораздо больше. Я сжимаю зубы, пытаясь не закричать. «О чем она говорит? Что происходит?» — Я хочу увидеть, что творится в Дистриктах. Последнее, что мне показал Сноу, это уничтожение Двенадцатого. — Хорошо, как только ты сможешь передвигаться, я ознакомлю тебя со всеми материалам. Но ты должна сначала кое-что пообещать. Финник странно сжимает мою руку, но я не отворачиваюсь от лица женщины. — Ты выступишь на стороне восстания и сделаешь всё, что тебе прикажут. «Как она может требовать от меня этого?» Но я киваю, сжимая руку Финника. Я всё поняла. Это не выбор. У меня опять нет выбора. — И да, меня зовут Альма Койн. Я лидер восстания. А ты и Пит — его лица. Женщина не прощаясь вышла, а я наконец перевела взгляд на Финника. Он делает знак молчать, я подчиняюсь. Если я кому-то верю — то ему. — Значит мама и ты живы, Двенадцатый разрушен. Джоанна и Бити живы. Гейл — мой друг из Двенадцатого. Правильно? Прим улыбается и кивает. Я сижу на кровати и пишу на листочке имена. Пальцы плохо слушаются, но я упорно вывожу буквы. У меня часто бывает Прим, часто заходит мама. Был Бити. Финник бывает каждое утро, а Гейл забегает проведать. Приходил Хеймитч и долго мне рассказывал о жизни в Двенадцатом и первой арене. Я верила ему только потому что Прим сидела рядом и кивала его словам. — Сколько я уже здесь? Надо было спросить раньше, но были и другие вопросы, были дела поважнее. — Две недели. — Всего? Я мысленно пытаюсь собрать все отрывочные сведения. — Почему так быстро заживают раны? — это тревожит меня больше все. Если я тут только две недели, почему уже могу шевелить ногой, почему мои руки пришли в нормальное состояние? — Почти все врачи Тринадцатого беженцы из Капитолия. Очень много технологий было унесено оттуда. Не все готовы мучить других ради развлечения. Я переплетаю пальцы с пальцами сестры и чуть сжимаю их. — Это хорошо. Что не все люди превратились в животных. Сегодня первая ночь без обезболивающего наркотика и я с ужасом жду кошмаров. Лежу с открытыми глазами и пялюсь в потолок. Днем я пыталась ходить, но это пока удается мне плохо. Койн выделила мне коляску, на которой я прокатилась по коридорам Тринадцатого. У них очень строгая дисциплина и иерархия. Одинаковая серая одежда и такие же серые лица. Меня сопровождал Гейл. Он и рассказал, что тут мало выходят на поверхность. Есть определенная очередь, которая строго соблюдается. «Я бы не смогла так жить. Мне хочется на свободу». Единственный, кто не показывался мне на глаза — Пит. Финник смог убедить меня, что нам надо поговорить, и я с ужасом ждала завтрашнего дня, когда под присмотром врачей, Финника и Койн с Плутархом, я встречусь с ним. — Без наркоты не уснешь. Дверь приоткрылась и зашла Джоанна. Её я узнала легко, мы мало были знакомы и охмор не тронул воспоминания о лице женщины. — Не уснешь, — я села в кровати. — Или ты трусишь? — Джоанна захохотала и уселась на стул. — Трушу? — я нахмурилась. — Да ладно, все знают, что ты думаешь будто тебя трахал Пит. А завтра, как объявила наша миссис Президент, вас столкнут. Вытащат тебя из кокона безопасности и спокойствия, и заставят смотреть парню в глаза. Мне стало тяжело дышать, но я сжала зубы и отвернулась. — Его не было там. Нас спасли одновременно. — она коснулась моей руки и я удивленно перевела взгляд. Джоанна повторяла то, что и так твердили все вокруг. Но их не было в той комнате. Они не видели глаза Пита, его усмешку. И хоть я сама себе не доверяла, это слишком отпечаталось во мне. — Зачем ты пришла? — Посмотреть, во что ты превратилась, — усмехнулась женщина и протянула мне ножницы. Я непонимающе уставилась на неё. — Ты видела свою гриву? Надо подстричь и заплести. У меня дрожат руки, но я постараюсь. Джоанна усмехнулась и дернула меня за плечо, разворачивая спиной. Я зашипела от боли, но подчинилась. — Так-то лучше. Я разглядывала себя в зеркало. Джоанна состригла совсем чуть-чуть. Расчесала волосы и перехватила их в обычный хвост, не совсем так, как я привыкла, но тоже очень хорошо. — Они хотели меня обрить на лысо. Но Сноу нравилась коса, и нравилось смотреть, как дергается Сойка в его руках. Женщина молчала и я тоже. Нам нечего было еще сказать друг другу. Не совсем понятно, зачем она пришла, но я была благодарна ей за эту нежданную заботу. Завтра мне будет не так страшно. — Спасибо, — всё же произношу я. А Джоанна кривит губы и забрав ножницы уходит.