Живая

Эпилог. POV Китнисс Я сижу у окна и грею руки о чашку чая. В Двенадцатом, в деревне Победителей. Медленно, но верно, всё возвращается на круги своя. Многие беженцы вернулись в родной Дистрикт и выстраивают дома заново. Койн дает на это деньги и присылает военных на помощь. Что бы я о ней не думала, в те моменты, когда я иду по Шлаку, я ей благодарна. Сразу после того взрыва меня определили в госпиталь, как раненную. Раны мне залатали в спешке, и пальцы левой руки почти не гнутся, но я не стала дожидаться, пока всё исправят и при первой же возможности сбежала домой. Звала с собой Прим, но она не согласилась. Моя храбрая сестренка осталась с матерью в Капитолии. Ухаживать за раненными, а потом и работать в больнице. Я горжусь Прим, она смогла сделать гораздо больше, чем я. Первые недели я просто лежала в гостиной, не поднимаясь наверх, вспоминая в мельчайших подробностях наш с Финником последний разговор. — Я привезу тебя домой, в деревню Победителей. В Двенадцатом. Там есть очень милый дом, мой дом. Мы с мамой и сестрой жили там, пока… Я не продолжаю, он все понимает, но молчать не получается и я опять рассказываю. — В том доме, не тронутом бомбежкой, как мне сказал Гейл, еще остались вещи моего отца. И мой лук. Надежно спрятанный в комнате. Я покажу тебе мои леса. Где я охотилась, чтобы спасти свою семью. Финник усмехается и теснее прижимает меня к себе. Мы молчим. И мне страшно от этой тишины. — Ты поедешь со мной? — спрашиваю я, боясь посмотреть в такие родные глаза. — Зачем я тебе? Старый, размазанный жизнью мужчина, — Финник смеется, а я кусаю его за плечо, боясь даже подумать, что он серьезно. — Ты спас меня. — Это ты меня спасла, Огненная Китнисс. Он так и не ответил мне тогда, а теперь и никогда не ответит. Мне не показали его тело, просто не возможно было узнать, кто из обезображенных трупов Гейл, кто Финник, а кто жертва Сноу. Их всех просто свалили в одну могилу, на краю сада, около Дворца Президента. И небольшая, сделанная впопыхах статуя, сгорбленного человека, украшает место покоя людей, которые мне были дороги. Я только один раз была там. Коснулась негнущимися пальцами плеча статуи и поклялась больше никогда не возвращаться туда. Время шло, и я достала свой лук, долго разглядывала его, понимая, что больше никогда не смогу стрелять из него. Однажды, я не знаю, сколько прошло времени, в соседнем доме загорелся свет. Хеймитч тоже решил вернуться. Мы иногда пересекались на улице, но мне нечего было ему сказать, и он молча кивал, и шел за очередной порцией выпивки. Еще один дом по вечерам стал светить окнами. Вернулся Пит. Я не видела его, но кто это мог быть еще? Время шло, я всё чаще забиралась спать в свою кровать, а не засыпала в гостиной. Пыталась готовить себе что-то кроме вареного мяса, которое мне бесплатно присылала Койн. А по вечерам, как сегодня, долго смотрела в окно на первом этаже, до самой темноты. Пытаясь придумать хоть что-то, ради чего можно начать жить. Чай давно остыл, темнота уже сгустилась за окнами, и надо было бы идти спать. Хотя бы просто на диван, но я всё сидела и сидела у окна. «Может если бы я увидела его тело, мне было бы легче смириться?» Эта мысль не давала мне покоя, вновь и вновь возвращаясь в мою больную голову. Стало тяжело дышать, и я опять выглянула в окно. Темные окна дома напротив казались двумя бездонным, черными глазами. Страшными в своей нелепости. Вдруг, словно тень, отлепилась от угла дома. Я вскочила, вглядываясь в окно, но тень снова шевельнулась, и я бросилась на улицу. Улица была пустынна. Не горели фонари, но света луны вполне хватило, чтобы понять, что мне померещилось. Я вернулась в дом и попыталась уснуть, но и во сне, ко мне пришла бесплотная тень, тянущая ко мне руки. Утро было пасмурным и я вяло жевала холодное мясо, запивая горячим чаем. Еще один день без цели в жизни. Мимо, по улице, прошел Хеймитч, не поворачивая голову в сторону моего дома. Я глубоко вдохнула, и, отодвинув тарелку, вернулась на диван. Проснулась уже поздним вечером, зажгла свет, и поставила чайник на огонь. Уселась на своё любимое место у окна. И опять мне показалось, что у дома напротив кто-то стоит, но я уже не бросилась на улицу, просто пристально разглядывала кусок стены, который казался темнее всего остального. Время шло, а я всё не могла решить, что это? Чертыхнувшись, я отошла от окна, выключила чайник, и, поднявшись наверх, уснула. Мне снились коридоры подвала Дома Сноу. Снились переродки, раз за разом атакующие Пита и Финника, и я, сидящая у дверей лифта, пытающаяся собраться с силами, чтобы встать и защитить их. Защитить тех, кто столько раз спасал меня. Тех, кто ради меня прошел этот ад. Я никогда не смогу отплатить ни одному из них… Утро не принесло облегчения, и я даже не встала. Просто лежала и смотрела в потолок, но под вечер спустилась вниз, и уставилась на стену дома. Каждый вечер, вот уже неделю, я сажусь у окна и пытаюсь разобраться — тень это или человек. Мне страшно. Страшно от мысли, что это может быть человек. Кто это? Возникала безумная мысль, что это Финник, что он выжил, но обезображен и не идет ко мне. Когда эта мысль первый раз пришла мне в голову, я в панике выбежала на улицу и даже дошла до этого дома. Коснулась пальцами шершавой стены и, обозвав себя идиоткой, вернулась домой. Шли дни, наверно, уже заканчивалась вторая неделя, с того дня, когда я впервые увидела что-то на улице. Всё чаще приходила мысль, что я сошла с ума. И надо лечится. Я хотела позвонить Прим, спросить, но не смогла. Долго вертела в руках трубку и не решилась. Наступил вечер. Я была в городе и купила бутылку спиртного. Не знаю, как называется эта жуткая огненная смесь, но по-крайней мере выпив, я сплю без кошмаров. Резкий запах пойла щекочет ноздри, а я опять сижу у окна. Тень стоит, как и всегда. Мне даже кажется, что я вижу очертания головы, рук. Могу предположить рост человека. Я чертыхаюсь вполголоса, со злостью запускаю бутылку в стену, и выбегаю на улицу. — Это ты? — кричу я в пустоту, — Если это ты, то хватит! И тень отделилась от стены, алкоголь туманит не только рассудок, но и зрение, и я бросаюсь вперед, спотыкаясь, но быстро выпрямляюсь, и оказываюсь в его объятьях. — Это ты, — шепчу я, заливаясь слезами. Его руки гладят мне спину, он шепчет, что всё наладится, что он рядом. А я реву, как маленькая девочка. Пытаясь схватить его за ворот рубашки, но пальцы на одной из рук всё так же не гнутся, у меня не получается. Он подхватывает меня на руки и несет в дом. Я утыкаюсь носом в его грудь и плачу, плачу, плачу. Я оплакиваю всё и всех. Кажется, что все слезы, за все эти годы, впитываются в его рубашку. Пит укладывает меня на кровать и ложится рядом, а я тянусь к нему, впиваюсь в его губы. Мне так больно, невыносимо, адски, так, что даже смерть была бы лучше и любой ад, был бы предпочтительнее. И Пит отвечает мне, кусает, целует, снова покусывает мои губы. Впивается так, будто боится, что я сейчас исчезну, но у меня тот же страх и я пытаюсь стянуть с него одежду. Мне так хочется согреться. А он такой горячий, такой родной. Я прижимаюсь к нему полностью обнаженной, когда и как мы разделись, я не помню. Я — лед, а он — пламя. И кто сказал, что я Огненная Китнисс? Я ледяная. Я холод в душе и холод в теле. От меня прежней не осталось ничего. Чужими кажутся мои руки, только одной я могу сжать его плечо. Чужими кажется моё тело, реагирующее на его ласки. Я чужая сама себе, но родная ему. Весь мир теряется рядом с Питом, остаются только его руки, его губы и его тело. Пит касается каждого моего шрама, как оголенных нервов, целует всё моё тело. Я кричу от отчаянья, а он думает, что от страсти. *** Каждое наше утро начинается с запаха выпечки и кофе. Пит долго сомневался, но с помощью денег Плутарха, открыл пекарню. Двухэтажный дом был в чем-то похож на старую пекарню, но так наверно даже лучше. От меня в выпечке было мало толку и охотится я не могла. Сначала я бесцельно бродила за Питом, отвлекая его, я знала, что он меня не прогонит, и беззастенчиво пользовалась этим. Мы занимались любовью на кухонном столе и на полу в коридоре. Я впивалась в его губы, когда он хотел лишь легко поцеловать меня. Я боялась оставаться одна и пыталась всё время быть рядом с ним. Пит, наверно, устал и придумал мне дело. Стоять за прилавком и продавать. Сначала было очень тяжело, я не могла говорить с чужими людьми. Это вообще и раньше было не в моем характере. Но так хотел Пит, и это самое малое, что я могла сделать для него. Всё больше людей возвращались в Двенадцатый. Приезжали и из других Дистриктов. Дело Пита пошло в гору, а я привыкла.