Рвано

      — Меня зовут Эффи Тринкет.       Ей двадцать три. И она только закончила Академию.       Хеймитч приваливается к мраморному столбу. Оттягивает галстук. Смотрит на неё вызывающе, с едва скрываемым отвращением. Она же держится стойко: улыбается, пытается произвести хорошее впечатление. Говорит медленно, чеканит каждое слово.       Новая сопровождающая.       Очередная размалёванная сучка с завышенными амбициями и елейным голоском.       — Рада познакомиться с Вами, мистер Эбернети.       Взгляд у неё решительный, с запалом, а руки дрожат.       — У тебя какое-то дерьмо на лице, принцесса, — он, как ни в чем не бывало, прикладывается к бутылке. Наблюдает, как медленно расширяются её глаза, а тонкая линия рта кривится в немом вопросе. — Ты знатно извозилась. Это что, шпаклёвка? Так у меня целых три мешка в подвале стоит. Хочешь, подарю?       Её спина натягивается, как струна. Того и гляди порвётся. И он всё ждёт, когда по точёному личику потекут сахарные слёзки, — его общество обычно мало кто терпит. А он в компании и не нуждается. У него одна уже есть: душистая, пятнадцатилетней выдержки.       Но Тринкет эта, оказывается, та ещё заноза в заднице. Захочешь не вытащишь.       — Вы, я вижу, штукатуром-маляром подрабатываете. Вагонетки красите?       И он смеется.       Смотрит на неё и точно знает, что не сбежит.       Она ведь одна из тех грёбаных карьеристок. Такие не сдаются.       — Хеймитч!       Скрипит задняя дверь, и со двора начинает тянуть запахом жжёных листьев. На прогнивший пол валится что-то грузное — значит, девчонка сюда прямиком из леса прискакала.       — Где ты?       Он хочет открыть глаза и послать её к чёрту, но слова не идут с языка.       — Ты невыносим!       Тринкет злится, и багровые пятна на её смазливом личике проступают даже сквозь толстый слой пудры.       — Я стараюсь изо всех сил, Хеймитч! Кручусь возле спонсоров с утра до вечера, организую банкеты, заполняю бланки. Мой график расписан по секундам, и, да будет тебе известно, у меня нет времени даже на то, чтобы выпить чашечку кофе! Изо дня в день я из кожи вон лезу, а что делаешь ты? Напиваешься? Размахиваешь кулаками перед сотнями тысяч камер? Приводишь в наш пентхаус... — она осекается.       — Продажных сук?       И как ей только удаётся выживать в этом чёртовом пластмассовом мире?       — Если хочешь знать, я трахаю их прямо на этом столе, принцесса.       Он провоцирует её.       Специально. Потому что ни одна чокнутая фанатка не вправе отчитывать его.       Этого в принципе никто не должен делать.       — Как ты смеешь? Ты... ты... — она захлебывается собственными словами, задыхается от праведного возмущения.       — Давай, Тринкет, скажи это или боишься замарать свой чистый ротик?       Она молчит. Поджимает ярко накрашенные губы и смотрит точно ему в глаза. Ненавидит. Всеми фибрами своей доблестной души. И он знает это. Знает, потому что осколки льда во взгляде прожигают насквозь.       Между ними — каких-то жалких пять метров. На Арене с такого расстояния убивали сразу — никогда не промахивались.       А она не попала. И он уверен: её бы прикончили первой.       Позади рушится стеклянная стена. Рассыпается, словно свежее миндальное печенье. Он однажды покупал такое младшему брату. Жаль только, что тот попробовать его так и не успел.       — Ты грязное животное, Хеймитч. И я не намерена и дальше обмениваться с тобой любезностями. Делай что хочешь. Впредь мы будем видеться лишь на официальных мероприятиях.       Эффи больше не злится.       Нет.       В ярость теперь приходит он.       — Ты больная?       — Счастливо оставаться.       Один-ноль в пользу Эффи Тринкет. Но он ни за что не отдаст ей свою победу.       — Я тебя спрашиваю: ты больная?       — А что не так? У ребёнка отобрали игрушку? Что ж, возьми новую. Ты, насколько мне известно, обычно так и делаешь.       — Эта чёртова бутылка стоила больше, чем твоя идиотская отретушированная мордашка!       — Следи за языком, Хеймитч. Я не те продажные девицы, с которыми ты развлекаешься.       — Да что ты, — язвит он. — Эти девицы хотя бы не учат меня жить. И, в отличие от такой благочестивой сучки, как ты, с ними я прекрасно провожу своё время.       — Меня не интересуют подробности твоих романов. Прибереги их для кого-нибудь другого. И позволь напомнить, что ты ментор и твоя задача приложить все усилия, чтобы трибуты остались в живых.       Она держится холодно.       А он срывается. Толкает её к стене, так что она ударяется, царапает лопатки о шершавую поверхность.       — Не тебе. Мне. Об этом. Говорить, — цедит он. — Слышишь?       Эффи сглатывает. Дышит прерывисто, отворачивает голову, только чтобы не согнуться под тяжестью пристального взгляда.       — Отойди от меня, — и толкает его в грудь.       — Ты побрякушка, Эффи. Пластиковая кукла из яркой коробки. Таких обычно сотнями берут. Наиграются вдоволь, а потом выкидывают к чёртовой матери. И знаешь почему?       Он усмехается. Смотрит на неё, не сводя глаз.       — Потому что без всего этого ты никто.       И срывает с неё платье.       Вцепляется зубами в лоснящуюся ткань. Разрывает полностью, сдерживая её удары, обрывает всё до нитки.       А когда последний шелковый лоскут шуршащей материей летит на пол, добавляет:       — Для них, но не для меня.       А после разворачивается и молча уходит.       Он чувствует запах хлеба. Слышит, как скрипят гнилые половицы. Вот дурная девчонка: говорит Питу, что у того тяжелая походка, а сама топает, как слон.       — Вчера мне пришло письмо из Совета.       Они сидят за обеденным столом. На нём — больше сотни изощрённых угощений, но за время ужина к изысканным блюдам так никто и не притронулся.       — Да ну. Неужто решили прислать тебе новые мозги?       Хеймитч пьёт. Заливает в себя ещё больше чёртового виски, чтобы сдержать изголодавшихся демонов в заржавелых оковах собственной души. Игры уже завтра, и спустя двенадцать часов его трибуты будут мертвы.       Они захлебнутся пролитой кровью, не продержавшись и четверти суток.       И Хеймитч знает: следующей ночью они придут к нему первыми.       — Всё шутишь, Эбернети.       Эффи и глазом не моргает. Ровно держит спину, неспешно откладывает чистую вилку на край стола. Смотрит точно на него — а эмоции во взгляде прочесть невозможно.       — Мне предлагают новую работу.       Вот и всё, что ему нужно знать.       — Собираешься разгребать собачье дерьмо на коммерческих выставках?       — При чём тут это?       — Да я вот думаю, что может быть ужаснее твоей нынешней должности? Только и вылизывать попки экзотическим питомцам, — он откидывается на спинку стула. — А нет, постойте-ка. Ты же у нас специализируешься в области попок побольше, — и прикладывается к бутылке. — Розовые песики нервно курят в сторонке, когда на горизонте появляются щедрые папики.       — Что ты имеешь в виду?       Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и Хеймитч слишком хорошо это знает.       — Не притворяйся дурой, Тринкет. Тебе не идёт.       Она хмурит свои тонкие бровки, смотрит на него с нескрываемым раздражением.       — Не понимаю, о чём ты.       Он поднимается. Огибает обеденный стол и в один миг оказывается возле неё. Кладет одну руку на спинку её стула, второй опирается на стеклянную столешницу.       — А так? — наклоняется ниже.       И целует её.       — Нравится?       Эффи кривится, и эмоции, написанные на её лице, буквально кричат о том, что она недовольна.       — Что за дурацкий вопрос? — она отпихивает его и вскакивает со стула. — И с какой стати ты решил, что можешь позволять себе всё это?       — Брось, принцесса. Я могу заплатить.       Она отступает на несколько шагов назад, нервно кусая губы.       — Сто? Двести? Миллион? Сколько стоила твоя новая работа? А, Тринкет?       И тут шестерёнки в её крошечной головке начинают усиленно вращаться.       — Ты хоть понимаешь, о чём говоришь?       — Я — прекрасно, а вот ты догадками пока что не блещешь, — он усмехается. Хватает со стола очередную бутылку, но та вылетает из его рук прежде, чем он успевает сделать хотя бы глоток.       — Да ты что, мать твою, издеваешься? — рычит он, глядя, как бурое пятно расползается на белоснежном ковре.       — Я знаю, что такое честь, Хеймитч.       — Серьёзно? Можешь с ней попрощаться.       И он берёт её.       Прямо на стеклянном столе, сметая изысканную сервировку к чёртовой матери под жалобный скрип позолоченных ножек.       — Хеймитч!       Девчонка уже в комнате и, должно быть, глядит на него сейчас с явным омерзением. Впрочем, ему плевать.       Как и всегда.       — Ты должна победить.       Она умирает.       Та маленькая обезьянка из Дистрикта 11. Преемница Рубаки.       — Не уходи.       Сколько ей? Тринадцать? Двенадцать? Плевать. Хеймитч уже давно научился справляться с гложущим его чувством вины. Таким глубоким, что внутри сквозит. Пробирает до самых костей.       Но он смог.       Сквозь удушливую пелену, застилающую крошечные осколки.       Сквозь рваные края на шелковых простынях.       Сквозь кровь. Изорванные рубашки. И громкие стоны.       Справился. Рубака — нет.       — На, выпей.       Хеймитч протягивает ему плоскую фляжку. Почти пустую, с едким запахом дешёвого спирта.       — Опять суёшь мне своё мутное пойло?       — Это высший сорт, черножопый, а не застойная моча.       И Рубака пьёт. Залпом. Опустошает всё до последней капли, потому что знает: дерьмо хоть и редкостное, зато все иллюзии топит.       — Спой мне.       Рута плачет. Едва слышно. И зачерствелая корка внутри глухо трещит.       Она умирает. Там, на Арене.       И здесь.       За прозрачным стеклом плоского экрана.       — Конечно.       Совсем крошечная.       Попавшая на Жатву впервые и мечтавшая увидеть в жизни хоть что-нибудь, но так и не успевшая увидеть ничего.

Где-то под ивой, прямо в лугах Постелька есть из ласковых трав. Головку склони и глазки закрой, А когда их откроешь, солнце будет с тобой. Там безопасно, там очень тепло, Ромашки охраняют от бед твой покой. Там все твои мечты реальность обретут. Там место, где я тебя люблю.

      Гремит пушечный выстрел, и вместе с ним вдребезги разбиваются десятки хрустальных бокалов. Крошатся. Мелкой россыпью разлетаются по чёрным мраморным плитам.       Низенький столик давит осколки с жутким хрустом. Таким, что дребезжит в ушах.       Рубака в ярости смотрит на них.       Менторов, сидящих в самом центре зала. Победителей, что взращивают детей, словно бешеных псин. Они тренируют их из года в год. Ежедневно. До содранных костяшек, сломанных рёбер и приглушенных всхлипов в ночной тиши. Выстраивают всех до единого вдоль обшарпанных стен. И штампом стирают то, что детишки когда-то гордо называли своим собственным «я».       Их уничтожают. Ломают. Выворачивают наизнанку. А после получают безупречный материал.       Учат терзать. Биться.       И выпускают на Арену идеально вышколенных убийц. Тех, что метают ножи с точностью до одной десятой дюйма.       Но изъян есть в каждой системе. Потому мальчишка из Первого валяется сейчас на земле с рваной дырой в груди.       — Успокойся.       Хеймитч с силой сжимает плечо Одиннадцатого.       — Если собираешься набить им рожи, подожди, пока всё уляжется.       — Да пошёл ты.       И Рубака уходит. Расталкивает безгласых, снующих по залу с фаянсовыми блюдами. Вышибает ногой парадную дверь и исчезает за захлопнувшимися створками.       Девчонка была его родственницей. Одной из немногих, кому удалось выжить. Кажется, дочка его сестры. Или племянницы — чёрт его знает. В пьяном бреду Одиннадцатый частенько говорил про неё. Трещал без умолку, пока силы не кончались.       Но сейчас мартышка мертва, и остальное уже не имеет никакого значения.       — Твоя комната в соседнем крыле, принцесса.       Хеймитч небрежно закрывает за собой дверь. Проходит внутрь, огибая кожаный диван, и устало потирает виски. Всё думает о Китнисс: теперь-то её уж точно никто не оставит в покое — на своём потрёпанном жизнью опыте знает.       — Разве вечеринка уже закончилась?       Он уверен: есть десяток причин, по которым в эту самую минуту сверкающая улыбка Тринкет не ослепляет пузатых капиталистов в Балл-холле. Но, право, ему не интересна ни одна из них.       — Я собираюсь в душ, — между тем добавляет он, сбрасывая рубашку с плеч. — Присоединишься?       Эффи не отвечает. Даже не поднимает головы, чтобы взглянуть на него. Смотрит в одну точку. Прерывисто дышит. Так, что грудь рвано вздымается.       — Что-то случилось? — всё-таки спрашивает. — Чувствую себя кретином, который болтает сам с собой.       Говорит так, словно его это волнует.       — Это... это неправильно, — голос дрожит, а сама она вот-вот свалится в обморок.       И Хеймитч понимает: Рута.       Ущипните, если Эффи Тринкет и правда плачет по умершему трибуту.       — Доброе утро, детка. Представляешь, я пытался вдолбить это в твою крохотную головку почти что... сколько там? Ах да, десять лет! Десять, мать его, чёртовых лет! И только сейчас ты говоришь мне, что это неправильно?       Он злится. Сам не понимает почему, но пузатая бутыль пустеет всего за пару минут.       — Я просто хочу сказать, что она не заслужила этого.       — Никто не заслужил, — на выдохе произносит.       И этих слов достаточно, чтобы та дырявая лодка, что старательно удерживала самообладание Тринкет на плаву все эти годы, окончательно ушла под воду.       — Иди ко мне.       Неправильно.       Они тонут вместе.       — Хейм... Чёрт! Эбернети!       Китнисс спотыкается. Пинает бутылки.       Кажется, некоторые уже разбились. Но не страшно — всё равно в этом доме есть ещё столько же бесполезных пустых склянок.       — Ты отдал браслет Финнику.       Сначала он решает, что это вопрос. А затем понимает: констатация факта.       — Расскажешь зачем?       Они лежат на широкой кровати в одной из спальных комнат пентхауса. Где-то за стеной воркуют несчастные голубки. Хеймитч видел, как Пит прокрался к девчонке. «Пусть», — думает он.       — Не сегодня, — отрезает.       И даже не спрашивает, откуда узнала. Всё равно толку нет.       — Хеймитч?..       — Что?       Эффи водит указательным пальцем по его обнажённой груди.       — Если бы однажды у тебя родилась дочь, как бы ты её назвал?       На фоне назревающей революции вопрос кажется ему более чем нелепым, но тем не менее он слегка напрягается.       — Ты беременна? — спрашивает, почти уверенный в обратном.       И когда Эффи закатывает глаза, чуть слышно вздыхает.       — Дурак, — она хмурится, отстраняясь, но он не позволяет ей этого сделать.       Обхватывает за талию, ещё теснее прижимая к себе.       — Терпеть не могу незапланированные вещи, — рука проскальзывает под тоненькую рубашку, и он прикасается губами к её виску.       — Ребенок — это не вещь, — протестует она.       — Не люблю детей. Думал, ты знаешь.       Эффи обиженно фыркает:       — Неприязнь не даёт тебе право говорить так.       И в чём, спрашивается, он виноват?       — Им однажды двенадцать исполняется, — едва слышно начинает после нескольких секунд молчания.       — Хеймитч... — она вздыхает. Слишком хорошо понимает, к чему он клонит. — Пожалуйста.       — Дети в Дистриктах долго не живут, принцесса. И я...       — Тсс, — она прикладывает палец к его потрескавшимся губам.       Уже жалеет, что завела эту тему. Глупая.       — Я знаю, — шепчет, приподнимаясь на локтях. — Знаю. Прости.       Эффи целует его нежно, оставляя влажную дорожку на широкой груди. Скользит руками по плечам, шее, прикасается к отросшей щетине на подбородке.       Она всегда мечтала о детях. Но он не тот, кто сможет дать ей это.       — Мэй, — говорит, потому что сейчас имя не имеет никакого значения. — Я бы назвал её Мэй.       Завтра они с Плутархом заберут с Арены выживших победителей.       Завтра он оставит Эффи в Капитолии.       — Поднимайся, Хеймитч!       Сколько он выпил вчера? Бутылку белого ликера, виски, что оставались на донышке графина. Ещё, кажется, стакан чего-то мутно-серого — не помнит.       Хочет встать, но вместо этого валится на залитые спиртом доски.       — Проклятье, принцесса.       Он находит её в одной из затхлых тюремных камер в подвалах Президентского дворца.       — Во что же я тебя втянул?       У неё порядковый номер на груди и боль в глазах. Торчащие кости, грубо зашитая рана справа от рёбер и содранные до мяса тонкие пальцы. Прозрачная кожа почти лопается под натиском острых мослов, и Хеймитчу становится больно. За неё. Мёртвенно-бледную, что в страхе жмётся к залитой кровью обшарпанной стене.       — Эффи.       Она узнаёт его, но не двигается с места. Боится.       И только тогда приходит осознание того, что он натворил.       — Да проснись ты уже наконец!       Девчонка злится, и он не может её за это винить.       — Погаси свет.       Эффи напрягается сразу, как только массивная дверь со скрипом приоткрывается. Она судорожно глотает несколько разноцветных пилюлей и запивает их стаканом воды.       — Я тоже рад тебя видеть, принцесса.       Он улыбается, но улыбка эта скорее притянута за уши.       — Погаси свет, Хеймитч, — настойчиво повторяет она.       — Что-то случилось?       Эффи сжимает губы, словно пытается убедить себя в чём-то.       А затем ни с того ни с сего повышает голос:       — Выключи этот чёртов свет! — почти рявкает она. — Почему я должна умолять тебя?       Не думая он щёлкает выключателем и устало вздыхает.       — Довольна?       Хеймитч слишком вымотан, чтобы разбираться в причинах её странного поведения. Но одно знает точно: виной этому Сноу.       — Прости... в последнее время сама себя не узнаю.       Она опускает взгляд и ёжится от проникшего в комнату холодного ветра. Потирает тощие плечи, на которые накинут совсем тонкий шёлковый шарф. И, спрашивается, на кой чёрт он ей?       — Никогда раньше не замечал, что ты так ненавидишь свет.       Он усмехается, но в голосе слышится искреннее беспокойство. Совсем после революции расклеился — все навыки утратил.       — Не хочу, чтобы ты видел меня такой.       И ей даже не нужно ничего объяснять: он прекрасно понимает всё сам. И как раньше не додумался?       Подходит к ней медленно, едва передвигает ногами. Перехватывает тонкие руки, искалеченные глубокими порезами, и покрывает поцелуями каждый пальчик. Затем скидывает шарф, неспешно опускает лямки ночной рубашки и прикасается губами к темно-фиолетовому, почти чёрному кровоподтеку на груди, что виднеется из-под запачканной кровью марлевой повязки.       — Хеймитч... прошу...       Темно. Слишком. Но он видит, как по впалым щекам одна за другой катятся слёзы.       — Не говори ничего.       Она изувечена. Сломана. Разорвана на части.       Но никогда прежде Эффи Тринкет не казалась ему настолько прекрасной.