Рвано

      — Живо поднимайся, Эбернети!       Китнисс с размаху бьёт его по лицу, приводя в чувство.       — Я просила тебя не пить!       Она на грани. Хеймитч понимает это, когда почти десять бутылок вдребезги разбиваются о покосившийся деревянный комод, что стоит в паре футов от него.       — Ты знаешь, как это важно для Пита! Ты обещал мне!       — Прости, солнышко, не сдержался, — он горько усмехается и привстает, опираясь на локоть. Шарит по полу в поисках жестяной фляжки, не в силах даже подняться. — Завтра буду трезв как стеклышко. Голову на отсечение даю!       Повисает молчание. Китнисс плотно сжимает губы, и её лицо постепенно приобретает прежний оттенок. Она качает головой, не сводя глаз с пьяного ментора, который валяется на прогнивших половицах, словно дырявый мешок.       — Теперь я понимаю, почему Эффи выбрала не тебя.       Чёрт!       Где же эта проклятая фляга? Он ведь знает, что здесь: наверняка всего в нескольких дюймах от него.       — Она колет имипрамин трижды в день, а ты даже ни разу не позвонил, чтобы спросить, как у неё дела.       Где-то на полу. Совсем рядом. Ну же!       — Ты просто жалок, Хеймитч, — почти выплевывает девчонка, и в ту же секунду он цепляется за фляжку, притаскивая её к себе.       Он должен выпить. Сейчас же.       — Закрой свой рот, — говорит не глядя.       Судорожно хватается за горлышко, закрывая глаза.       Но в жестянке нет ни единой капли.       — Язычок развязался?       Поднимается, медленно сминая флягу в руках. С такой силой, что костяшки мгновенно белеют.       — Так вот запомни: станешь учить меня жить, когда чёртовы цветочки, что Пит насажал у твоего дома, будут не в земле торчать, а в самой лучшей вазе прямо возле твоей кровати. И ты не посмеешь уронить и слезинки, глядя на них. Поняла?       Китнисс мрачнеет, но Хеймитч не собирается просить прощения. Только не сейчас. Если уж и сыпать соль, то сразу пуд. Её ведь за язык никто не тянул.       — А пришла-то зачем? — спрашивает как ни в чём не бывало.       Но девчонка уже несётся в сторону леса, на ходу утирая непрошеные слёзы.       Надо же, какая ирония! Старый пьяница обидел невесту накануне её собственной свадьбы. К чёрту!       Хеймитч сплевывает и со всей силы пинает стул, который тут же разлетается в щепки. Китнисс не должна была и слова говорить про неё. Не имеет права. Сует свой нос куда не надо, а потом слёзы льет. Их отношения — не её собачье дело! Пусть вьёт семейное гнёздышко с пекарем, а в его лачугу не лезет.       Он хватается за голову. Тяжело дышит, стараясь унять колющее чувство в груди. Ему же наплевать.       Наплевать, ведь так?       Так какого тогда чёрта она снится ему каждую ночь? Вгрызается в сознание наперевес с голодными демонами. Душит. И он не понимает, от кого отбивается теперь: обезображенных мертвецов или воспоминаний, бередящих старые, но до сих пор кровоточащие раны.       Пять лет прошло.       Пять грёбаных лет с того дня, когда он уехал, оставив за спиной обретённый баланс.       То равновесие, что удерживало его на плаву многие годы. Устойчивость.       И её.       Хеймитч сбрасывает с себя одежду и подставляет лицо под холодные струи воды. Слишком тошно. С растрескавшегося потолка сыплется грязно-жёлтая побелка. Падает на голову, и это раздражает ещё сильнее. Слив забит; воды уже по щиколотку, а тусклая занавеска намокла и теперь липнет к телу.       Он ненавидит этот дом.       С первого этажа доносятся приглушенные голоса. Хеймитч закрывает кран и набрасывает на плечи сухое полотенце.       — Вернулась извиниться, солнышко? — насмешливо интересуется он, неторопливо спускаясь по лестнице. — Так уж и быть, я тебя прощаю.       — Это Хейзел.       Хриплый голос тут же стирает усмешку с его лица. Хоторн, значит. В своё время эта женщина была просто красавицей. Он помнит её ещё совсем молодой — с задорным огоньком в глазах и роскошными смоляными кудрями. А сейчас смотрит — и словно незнакомый человек. Старушка с покатыми плечами и глубокой складкой меж бровей.       А он ведь когда-то тоже другим был. Шестнадцатилетним пареньком с гордо поднятой головой и маниакальным стремлением жить. Шёл на верную смерть, а сам ни на минуту не сомневался, что победит. Должен был. Обещал. Но в конце остался у разбитого корыта. Зато с мешком, полным денег.       — Чего тебе?       Хеймитч останавливается напротив, раздраженно шлёпая босой ногой по половице. Складывает руки на груди и только тогда замечает тёмную макушку, выглядывающую из-за сутулой спины Хейзел. Кажется, Пози. Младшенькая из Хоторнов — точная копия покойного отца. В Тринадцатом ей было около пяти, значит, сейчас по меньшей мере десять.       — Китнисс просила меня прийти, — сухо отвечает она, оглядываясь по сторонам.       — Я тронут её заботой, так и передай. А теперь проваливайте. Сегодня выдалась на редкость паршивая ночка, хочу побыть один.       Хейзел не двигается с места, но краем глаза он замечает, как девочка за её спиной вздрагивает.       — Принеси ведро, — велит она, и Пози, поспешно кивнув, убегает. Совсем ещё маленькая, по-детски нескладная: с руками-веточками и костлявыми плечами, на которых болтается выцветший комбинезон. Хорошенькая, но не годная.       Если не сунется к Рогу, сможет продержаться день, думает он, но тут же себя одергивает.       Девчонке ничего не грозит.       Сноу мёртв. Игр больше нет.       — Зачем притащила её с собой?       — Здесь полным-полно работы, а от тебя всё равно никакого толку.       — Я не нуждаюсь ни в чьей помощи, — рявкает он.       — Ещё как нуждаешься, мой дорогой. Ты умудрился превратить собственный дом в помойную яму. И я уже не говорю о том, во что превратился ты сам. Тошно смотреть.       — Убирайся отсюда.       — Эллейн давно ушла бы от тебя, будь она жива. Ты не достоин даже гнить в одной с ней могиле.       — Пошла вон!       Хеймитч подлетает к женщине и грубо хватает её за плечи.       — Кто ты такая, чтобы говорить мне о ней? Ни один человек в этой дыре не знал Эллейн лучше меня. Ни одна чёртова душа!       — Мама?..       Он слышит, как падает металлическое ведро, и шум расплескавшейся воды приводит его в себя. Хеймитч отступает на шаг назад, глядя на застывшую у порога Пози.       — Ты не заставишь меня уйти, пока каждая вещичка в этом проклятом доме не будет сверкать, как начищенный грош. Я делаю это не ради тебя, а ради бедной девочки, которая заслужила. И если ты не сумел сохранить семью, что у тебя была, постарайся хотя бы не потерять тех, кто рядом сейчас.       Голос Хейзел твёрдый, а во взгляде нет ничего, кроме привычного равнодушия. Уже к вечеру на её тощих плечах наверняка выступят синяки, но она и словом не обмолвится, откуда они.       Хейзел всегда была слишком сильной женщиной.       — Я на заднем дворе, если понадоблюсь, — буркает он и, схватив со стола пакет с зачерствелым хлебом, выскальзывает из дома.       На улице душно, как обычно бывает перед грозой. Восточный ветер поднимает в небо дорожную пыль, порывами сбивая шлейф дыма, что тянется с окраинных полей, и дышать становится почти невозможно.       Хеймитч валится на ступени, свободной рукой оттягивая грязный ворот рубахи, словно станет легче. Но воздуха по-прежнему не хватает.       Он задыхается.       Теряет последние спасительные глотки, погружаясь в пелену томительного бездействия.       Так бывает: тридцать лет живешь с наспех залатанной дырой в груди, а умираешь от удушья на крыльце собственного дома. Крайне лёгкая смерть для человека, волочившего свою ничтожную тушку столько лет.       Вдалеке проносится первый раскат грома. В ветхом загоне гогочут напуганные гуси. А где-то в доме разбивается очередная пустая бутылка. Дышать вдруг становится легче, и последнее, что он успевает услышать, — как громко хлопает парадная дверь.

_______

      Когда тишину пронзает звонкий детский голосок, Хеймитч по привычке морщится, и в висках начинает гулко стучать. Он поглубже вдыхает, подмечая поразительный запас кислорода, но почти сразу же вновь кривится. Затем пытается разлепить отяжелевшие веки и мысленно отвечает на один-единственный вопрос, что вертится в голове.       Он что, спал?       Быть такого не может.       — Дядя, дядя, проснитесь.       Видимо, всё-таки может.       — Дядя, — девочка требовательно дёргает его за рукав, и он еле сдерживается, чтобы со всей силы не вырвать руку.       Кто она такая и что здесь забыла? Где её родители?       — Вам сейчас же нужно проснуться! Иначе вы простудитесь, и тогда дядя Аврелий сделает вам такой малюсенький-малюсенький укольчик.       Дядя Аврелий.       Аврелий.       Твою ж мать, это что, мозгоправ Китнисс?       — Он совсем-совсем не страшный. Раз, и всё. Но мамочка всегда плачет. И папочка говорит, что мамочка очень боится укольчиков, а потом долго-долго сидит с ней в комнате. А я не хочу, чтобы мамочка боялась. Совсем-совсем. Поэтому, пожалуйста, проснитесь!       Это что, шутка такая? И если да, почему-то сейчас ему совершенно не хочется смеяться.       — Пожалуйста, дядя!       Ребёнок действует ему на нервы, и это единственное, в чём он сейчас абсолютно уверен. Но когда Хеймитч, наконец, открывает глаза, полный решимости отправить надоедливую кроху куда подальше, реальность с размаху бьёт под дых. Так, что внутренности скручивает в тугой узел, и он разом перестает дышать.       Перед ним стоит Эффи.       Только совсем крошечная. С пухлыми ладошками и ямочками на румяных щеках. В нежно-розовом льняном платье, каких Хеймитч не видел со времен последних Игр.       На ногах — запачканные туфли с тонким ремешком, а на макушке — прелестная шляпка.       Та же прямая осанка. Чуть вздёрнутый носик. И непослушные пшеничные кудряшки.       Маленькая принцесса, как две капли воды похожая на Эффи. Точная копия, за исключением разве что одного.       Её глаза напоминают пепел.       Они не стальные. Не оловянные. И цветом совсем не похожи на грозовую тучу.       Они серые.       Без единого вкрапления на радужке. Бесконечно глубокие. Но пустые.       Глаза человека, рука об руку идущего со смертью.       Глаза жителя Шлака.