Рвано

      Он понимает всё сразу.       Осознаёт, но не принимает. Давится этой монолитной реальностью. Она как кость в горле — встала поперек, и хоть ты тресни.       Не верит.       Не хочет, потому что одна только мысль приводит его в тупик. Стискивает горло железной рукой, и дыхание спирает. Снова.       Воздух больше не кажется тёплым.       Когда ветер валит обветшалый забор, поросший тонкой пленкой изумрудного мха, Хеймитч застегивает две нижние пуговицы рубашки, потому что оставшиеся пять уже давно отвалились. А когда на растрескавшуюся землю падает первая капля, малышка протягивает ему крошечную кофточку, которая и на руку-то ни за что не налезет.       — Надевай, — заявляет с непоколебимой уверенностью.       И впервые за долгое время ему становится смешно.       — Она мне не подходит, милая.       — Почему?       — Потому что это твоя кофта, а у меня есть своя. Видишь? — он обеими руками хватается за края рубахи, дернув их вперед.       — Но твоя кофта не помогает! Тут же дырки! — малышка говорит так, словно это самая очевидная вещь на свете. — Почему ты не выкинешь её?       — Она может кому-нибудь пригодиться.       — Но на ней дырки! — не уступает она. — Мамочка говорит, что кофты с дырками никому не нужны.       — Их всегда можно зашить.       — А как это?       Девчонка супит брови, так, словно что-то на миг приводит её в замешательство, но не проходит и нескольких секунд, как она вновь начинает таращиться на него с щенячьим восторгом. Впитывает каждое слово, точно губка. Удивлённо хлопает пушистыми ресницами.       И он понимает, что ломается.       Чертовски медленно, но с оглушительным треском где-то в груди.       — Как это — зашить?       Она задаёт вопрос снова. И снова. Несколько раз подряд, один и тот же.       «Как это?»       Но он молчит, и тогда малышка осторожно берёт его за руку.       — Как тебя зовут, дядя?       — Хеймитч.       — Хеймитч, — повторяет она, и её тоненький голосок прогибается под тяжестью неподдельной тревоги. — Обещай мне, что если я подарю тебе все-все свои кофточки, ты больше никогда не будешь грустить.       Разве ребенок, родившийся в мирное время, не достоин быть счастливым?       — Обещаю.       И она улыбается. Ему. Ничтожному пьянице. Так, как не улыбался ещё никто.       А он вдруг понимает, что совершил самую непростительную ошибку в жизни.       Уехал, но не позвал её с собой.       — Мамочка!       Эффи.       Она останавливается за его спиной. Ступает неслышно, но он чувствует каждый её шаг.       — Мэй, ты прекрасно знаешь, что...       — Мамочка! — малышка обрывает её на полуслове, и Хеймитчу не удается скрыть довольную улыбку. Он готов поспорить, что Тринкет рассержена подобной фривольностью. — Мамочка, это Хеймитч!       И он оборачивается.       Женщина перед ним — не Тринкет. То есть Эффи, но не Тринкет. Она вышла замуж пять лет назад, он знает — Плутарх как-то невзначай ляпнул по телефону. И он никогда не узнал бы её, встретив случайно в одной из многочисленных бакалей Капитолия. Прошёл бы мимо, даже не взглянув.       Но сейчас она стоит на крыльце его чёртового дома, и один только взгляд говорит: она мертва. Служит вечным напоминанием, что они лишь шавки. Коллекционные уродцы в золотой клетке.       Она прячет глухую пустоту за счастливой улыбкой, а изувеченные пальчики стягивает плотной тканью однотонных перчаток. Её платье — с узким длинным рукавом. Строгая юбка чуть ниже колен, а золотистые кудри едва касаются плеч. Фетровая шляпа, клатч и кожаные туфли на низком каблуке. На губах — красная помада. Единственное, что осталось от прежней Тринкет.       И он вдруг понимает, что снова влюбился. В женщину с гордой осанкой, пламенными губами и мириадами лиловых цветов на прозрачной коже.       — Здравствуй, Хеймитч.       Он хочет обнять её. Крепко. До хруста костей и соли на ресницах.       Но минутное забвение топит внутренний голос, и когда сотни тяжёлых капель разбиваются о жестяной карниз, он до боли стискивает зубы и молча уходит, оставляя позади растерянную Эффи.       Уже в которой раз.

_______

      — Какого чёрта она делает здесь?       Он бесцеремонно вышибает ногой заднюю дверь и припирает девчонку к деревянному стеллажу под лестницей. От удара с верхних полок валятся обувные коробки, а следом — дырявая зимняя шапка, которую моль проела добрых три года назад.       — Я её пригласила, — бросает Китнисс, но он знает, что это была идея парня. Будь её воля, девчонка наплевала бы на всю эту пирушку с высокой колокольни. А уж на бывшую сопровождающую с зажиточным хахалем и подавно. — Как жаль, что Трой не смог приехать. Неотложная командировка в Третьем, организация очередного инвестиционного фонда... Он человек занятой. Работает не покладая рук, чтобы обеспечить любимых женщин. Правда достоин восхищения?       — А ты что, свечку держала?       — А ты что, ревнуешь?       Повисает гнетущее напряжение. Оно плывет электрическими волнами, и кажется, будто если ты сдвинешься хоть на дюйм, тебя отбросит к чёртовой матери. Лучше, если б так.       — Как же ты мне противен, — наконец выплевывает девчонка, и Хеймитч кривит рот в победной усмешке.       — Это взаимно, солнышко.       — Ради всего святого, прекратите!       На пороге вырисовывается Пит. В запачканном мукой розовом фартуке, парадной белой рубахе и с всклокоченными волосами он выглядит более чем нелепо, и даже мрачная как туча Китнисс с трудом сдерживает улыбку.       — Эффи пригласил я, — вздыхает он.       — Да хоть обвисшая мошонка Сноу! Мне плевать. Я спрашиваю: какого чёрта?       — Тебя забыли спросить, — встревает девчонка, и ментор бросает на неё гневный взгляд.       — Она наш друг, Хеймитч. И твой в том числе, — с расстановкой объясняет малыш, точно говорит с маленькими детьми.       — Мы никогда не были друзьями, — отрезает он, и едкая фразочка Китнисс не заставляет себя ждать:       — Потому-то ты и кувыркался с ней без зазрения совести.       — Клянусь, когда-нибудь я оттяпаю твой длинный язык.       Он говорит нарочито холодно, с притворным равнодушием, но отчетливо понимает, что если сейчас не выпьет, то слетит с катушек.       — Хеймитч, ты куда? Не останешься на ужин? Я приготовил тот самый заливной пирог, который в прошлую пятницу ты под шумок слопал! — Пит хихикает, но ментор делает вид, что не заметил.       — Как-нибудь в другой раз.       Он ступает на подъездную дорожку. Слышит, как под тяжёлыми ботинками хрустит гравий, а за спиной Китнисс раздраженно вздыхает:       — Ты мог хотя бы сделать вид, что рад, — орёт она ему вслед, но он не оборачивается.       Бредёт в сторону рыночной площади, где совсем недавно местный поварёнок, держащий на окраине довольно заурядный пивной завод, сколотил торговую лавку. Хеймитч бы выпил чего покрепче, да не хочется портить мальчонке праздник. Всё-таки свадьба — дело нешуточное. Мало кто захочет оттирать блевотину от парадных костюмов.       Он бродит вдоль пустынных улиц, и не думая возвращаться, но спустя несколько часов бессмысленного блуждания ноги сами несут его обратно.       Дома в Деревне Победителей как всегда неприветливы и в темноте возвышаются над холмами, словно склепы. В прихожей тихо, но он слышит, как на кухне негромко плещется вода. Значит, гости уже ушли.       Хеймитч скидывает обувь и по-хозяйски проходит в комнату, останавливаясь возле холодильника. Открывает дверцу, ставит на боковую полку три пинты пива и хватает с тарелки кусок пирога. Детишки, он уверен, против не будут.       — Собираешься теперь меня игнорировать?       Эффи закрывает кран и едва слышно вздыхает, опираясь руками на твердую столешницу. На ней — простые домашние штаны, и он замечает это, потому что не может оторвать взгляд от упругих ягодиц. Но когда она вдруг резко разворачивается, Хеймитч как ни в чем не бывало таращится на дырку в носке.       Будь он неладен.       На губах Эффи мелькает тень улыбки, но она меркнет, стоит ему задать встречный вопрос:       — Когда ты собиралась сказать мне?       И по одному взгляду ясно, что он имеет в виду.       — Хеймитч... — она сглатывает. Слишком шумно для той, кто постоянно печётся о манерах. — Ты должен понимать, что так... было лучше для нее.       Говорит на выходе, и да, он понимает. Прекрасно. Но от чёртового осознания ломается окончательно.       — Выслушай меня. Пожалуйста.       Он должен остаться.       Должен хотя бы попытаться. Попробовать. Но знает, что вряд ли сможет дослушать до конца.       — Хеймитч! — на кухню влетает малышка и, звонко смеясь, цепляется за его ноги с такой силой, что он еле удерживает равновесие. — Хеймитч, ты вернулся! Почитаешь мне книжку?       Она смотрит открыто, точно знает его всю свою жизнь. Так наивно и бесхитростно, что он теряется. Кроха видит перед собой человека. Друга. Смешного дядю. А он глядит в зеркало — и в разбитом стекле отражается обезображенный зверь.       — Уже поздно, и Хеймитч, наверное, очень устал. А одной непоседливой принцессе давно пора спать, иначе завтра она не получит ни одного кусочка клубничного торта.       — Нет! — в ужасе вскрикивает малышка. — Кто же тогда будет его есть, если не я?       — Хеймитч. И он начнёт прямо сейчас, я не шучу.       Эффи обнимает дочь за плечи и взглядом умоляет его ей подыграть. Но Мэй слишком крепко цепляется за штанину, а он в один миг перестаёт понимать чертовски прозрачные намёки.       — Нет, Хеймитч! Ты не можешь съесть торт один! Это некрасиво!       — Ты только посмотри. Мы знакомы меньше часа, а она уже учит меня манерам, — он закатывает глаза, но не скрывает улыбки. — Малышка-то копия мамочки.       — О, нет. Малышка — вылитый отец, — шепчет она ему на ухо и подхватывает Мэй на руки, но кроха категорически отказывается ложиться спать. — Дома её укладывает Трой. Теперь твоя очередь.       Слова Эффи берут его за живое, но он ни за что не покажет, что задет.       — Всего одну книжку, — он наклоняется ближе, а затем чуть громче добавляет: — И только если ты пообещаешь, что потом пойдёшь спать.       — Обещаю! — восторженно кричит малышка и хватает его за руку, волоча за собой в гостиную.       Однако ещё долго возится возле блестящего розового чемоданчика, но в конце концов они всё-таки устраиваются на диване. Мэй забирается под мягкий плед и кивком даёт понять, чтобы он начинал.       — «Азбука этикета», — читает он. — Твою ж мать, Эффи, зачем ты отравляешь ребёнку жизнь? Есть сотни бессмысленных книжек про уродливых принцесс с сахарной ватой вместо мозгов. Почему нельзя было купить одну из них?       — Попридержи язык, Хеймитч, — она недовольно хмурится и убирает со стола разбросанные игрушки. — К твоему сведению, Мэй сама выбрала эту книгу, и я полностью одобряю её решение.       — Да тут даже картинок нет!       — Когда мне было четыре, мама каждый вечер читала мне пособия по этике.       — Так вот почему ты такая язва.       Он ждёт упрека, но в ответ на колкость Эффи лишь устало улыбается, качая головой.       — Знаешь, иногда мне так хочется засунуть твой язык в твою же задницу.       — А как же манеры, мисс Тринкет? — смеётся он.       — Тише.       Эффи прикладывает палец к губам, и Хеймитч понимает, что малышка заснула.       — Я отнесу её в комнату.       — Нет, — он не сразу осознаёт, что сказал это вслух. — Не буди её, иначе сама будешь читать ей эту чёртову книгу, — пытается отмахнуться, но выходит не слишком убедительно.       — Ладно, — она понимает. — Пусть спит здесь. Только скажи мне, когда соберешься уходить. Я переложу её.       Мэй сопит, и во сне ещё крепче сжимает крошечными пальчиками его натруженную ладонь. Она спит у него на коленях, и Хеймитч боится даже вздохнуть. Он вдруг представляет, как каждую ночь малышка засыпает рядом. И вокруг — плюшевый зверинец, а не сотни пустых стеклянных бутылок.       Матрац в спальне твёрдый, как камень, плитка в ванной — отвратительного жёлтого цвета, а шкафчики на кухне забиты низкокалорийными хлопьями, которые он ненавидит больше всего на свете.       Но он снова живёт.       Потому что просыпается, прижимая к себе любимую женщину, а не ржавый нож.       — Ты счастлива?       — Да.       Она отвечает, не задумываясь. Опускает голову ему на плечо и осторожно перебирает светлые кудряшки дочери.       Слишком умело лжёт.       — Я знаю, что это не так.       Она вздрагивает. До крови кусает губы, но молчит.       А клетка, в которою сама себя заточила, вдруг разом рассыпается, оставляя лишь слабую тень на мраморном песке.