Часть 1.
30 апреля 2016 г., 20:42
— Вот мы и на месте, — Аарон обернулся к Рику и дружелюбно улыбнулся. — Сейчас откроют ворота, — он дважды нажал на гудок.
Но ворота не открылись. Аарон посмотрел на своего пассажира немного озадаченно, словно тот знает, почему ворота не открыли, и еще раз нажал на гудок. Сначала в сторону отъехала внутренняя сетка, изнутри обтянутая тканью, затем сами ворота — не меньше 4 метров в высоту, из толстых листов железа, чуть покрывшегося ржавчиной.
Они въехали в лагерь, за ними въехал трейлер с остальной группой. Но никто из новоприбывших не успел даже оглянуться, как тишину города нарушил громкий выстрел. Источник был недалеко, практически у самых ворот. Рик моментально напрягся и мысленно приготовился к какой-нибудь чертовщине, выбираться из которой придется ценой крови. Аарон тут же остановил машину и выскочил из нее, направляясь к кучке людей, со стороны которых и прогремел выстрел.
Рик последовал за ним, а из трейлера вышли Дэрил, Мишонн и Карл. Диксон жестом сказал оставаться всем остальным в машинах и, взглянув на Рика, кивнул ему. Тот кивнул в ответ, и это было своеобразным сигналом: все четверо как по команде положили руку на оружие, будучи наготове, и двинулись вслед за Аароном, уже добежавшим до своих соратников.
Центром происшествия, как сперва решил Граймс-старший, была парочка ходячих, лежавшая на асфальте. Рядом с ними стоял молодой парень. В глаза бросалось то, что он стоял спиной к ним, словно защищая. Рик окинул взглядом всех присутствующих: ходячие, этот парень, пара лет 55-и, мужчина и совсем юная девушка, лет 15-ти на вид.
Но причиной шумихи были не совсем ходячие. Парень и вправду "защищал" их. Напротив него, всего в паре метров, и стояла девушка. Глок, который она держала в руке, был направлен парню прямо в лицо. Видок у нее был крайне потрепанный: изорванная местами рубашка и штаны покрыты разводами крови, остатками внутренностей ходячих; ее руки, шея и лицо тоже запачканы; по скуле расплылся огромный синяк.
Никто практически не обратил внимания на Аарона и приведенный им квартет, лишь пожилая пара кинула на них взгляд, но тут же вернулась к девушке.
— Энни, отпусти пистолет, — женщина сказала почти с лаской, но это был приказ, и Энни это знала. Знала, но даже не подумала повиноваться.
Парень, на которого смотрело дуло пистолета, был на удивление расслаблен.
— Что, думаешь напугать меня? — он не без злобы ухмыльнулся, — кишка не тонковата?
Вместо ответа девушка еле заметно отводит пистолет вправо и нажимает на курок.
— Нет! — испуганно вскрикивает женщина, и ее крик сливается воедино со звуком выстрела.
Парень, пошатнувшись, делает шаг назад, но не падает. Его рука тянется к щеке, и он прикасается к неглубокой царапине, оставленной просвистевшей мимо пулей. Он еще несколько секунд приходит в себя, а затем озлобленно смотрит на девушку.
— Ах ты, маленькая тварь, — он тянется к кобуре.
— Еще одно движение, и я прострелю тебе плечо, мудак, — цедит девушка сквозь зубы. — Не мешай мне.
К парню подходит пожилой мужчина и кладет руку ему на плечо.
— Сынок, не надо, нам ни к чему ссоры. Это ее дело, пойдем, — он мягко подталкивает его в сторону.
Парень дергает плечом, стряхивая с нее руку мужчины, и направляется в сторону жилых домов.
— Я еще до тебя доберусь, — шипит он в лицо девушке, проходя мимо и нарочно задевая ее плечом.
Та не реагирует на толчок, лишь ждет, когда он уйдет подальше. Затем она убирает пистолет в кобуру и быстрым шагом направляется к телам на асфальте.
Рик тоже обращает свое внимание на них, вглядываясь, и понимает, что только один из них — ходячий. Мужчина и женщина средних лет: он явно обратился недавно, а у нее на плече красуется огромный укус. Голова мужчины размозжена выстрелом, а вот женщина еще жива, что доказывает её неровное дыхание.
Девушка садится на колени, действуя быстро и беспристрастно. С левой руки мужчины она снимает обручальное кольцо и кладет его в нагрудный карман своей рубашки, затем, замерев на секунду, целует пальцы своей ладони с внутренней стороны и на мгновение прикладывает ее к измазанной в крови щеке ходячего. Вынимает из его кобуры револьвер и затыкает за пояс.
Когда девушка смотрит на лежащую рядом женщину, её лицо на секунду искажает гримаса страдания, но она продолжает начатое. Встает, оглядывается в поисках чего-то, и взгляд ее останавливается на небольшой садовой тачке, что лежит всего в нескольких метрах на газоне, брошенной в спешке. Подбежав к ней, девушка выкидывает из нее немногочисленные садовые принадлежности, и катит к умирающей женщине, каждый тяжелый вдох которой грозит стать последним.
— Энн, может... — мужчина, до этого молча стоявший в стороне вместе с пожилой парой, делает шаг к девушке.
— Нет! — обрывает его та, не давая договорить. — Нет, — повторяет она тише и начинает загружать женщину в тачку.
Все просто стоят и смотрят, как Энн, стараясь не причинить женщине ущерба, укладывает ее, с горем пополам справляясь с тяжестью полумертвого тела. Со второй попытки у нее получается и она, не сказав ни слова, уходит, катя перед собой тачку.
— Аарон? — Рик окликает своего новоиспеченного знакомого.
Тот оглядывает всех четверых, затем переводит взгляд на женщину, кричавшую во время выстрела девушки.
— Диана, — говорит он, и, дождавшись, когда та переведет взгляд на него, продолжает, — я нашел их в лесу.
папа ходячий тянется за ней, неуклюже плюхается на асфальт, встает и преследует жертву. К ним бежит Эйден, Диана с Рэджем, и Пит. Эйден уже тянется к оружию, но Энни стреляет первой. Подбегая ближе, она понимает: поздно. Мама лежит рядом с папой ходячим, её лицо искажает гримаса боли, на плече огромный укус. Подбежавший Эйден отталкивает девушку.
— Какого хрена? Он был мой!
Энни воспринимает реальность, словно через некий барьер, слышит его слова как сквозь воду. До нее доходит смысл сказанного, и в груди начинает жечь от ярости.
— Ты совсем спятил? — шипит она, делая шаг назад и наводя на Монро пистолет. — Ты совсем выжил из ума, тупой засранец?! Это мои родители!
— Уже нет. Это всего лишь мясо, — говорит Эйден, с ехидной улыбкой добавляя: гнилое мясо. И я его прикончу.
— Уйди с дороги, Эйден, — говорит девушка, заметив, что мама отключилась, — уйди.
К ним подбегают еще люди, но Энни не отвлекается, продолжая целиться в парня напротив.
— Что, думаешь напугать меня? Кишка не тонковата?
Энни понимает, что убивать его нельзя. Диана ее изгонит, а сейчас она не способна выжить за стеной в одиночку. Но за подпорченное личико выгонять ее не будут, поэтому девушка прицеливается правее головы ублюдка и спускает курок.
— Ах ты, маленькая тварь!
Тот тянется к оружию, которое еще не сдал после своей вылазки.
— Еще одно движение, и я прострелю тебе плечо, мудак, — предупреждает девушка. — Не мешай мне.
Энни ждет, когда Эйден уйдет, и подбегает к родителям. Она знает, они уже мертвы. Мама еще дышит, но она уже мертва. Девушка действует, словно в тумане, снимая с отца обручальное кольцо и загружая маму в садовую тачку.
— Энн, может... — начинает Пит.
— Нет! — что бы он ни хотел сказать, Энн все равно, ей не нужна помощь. — Нет.
Она кидает косой взгляд на подбежавших пару минут назад незнакомцев, но, не обращая никакого внимания, катит тачку в сторону дома.
Сморгнув, девушка скидывает с себя пелену воспоминаний. Заходит в комнату родителей — полки полны одежды, которую они не взяли во время эвакуации. Шкаф в её комнате тоже не пуст, но за время, проведенное за стеной, Энни успела немного подрасти. Поэтому, отыскав среди маминых платьев и бридж пару годных штанов, футболку и толстовку, девушка быстро одевается и стягивает ещё сырые волосы в хвост.
Уже собираясь покинуть комнату, Энн останавливается. Подходит к шкафу и достает одну из маминых кофт. Подносит к лицу, вдыхая аромат – лишь пыль и слабые отголоски кондиционера. С момента их приезда они заходили сюда лишь раз. С горечью все трое осознали, что этот дом стал им чужим. Им чуждо стало само понятие цивилизованного, они не думали, что снова увидят обычные вещи вроде кроватей и душа. Последнему больше всех была рада мама – она часа два проторчала в ванной. А когда вышла, Энни несколько удивилась: за годы, проведенные за стеной, она и забыла, что на самом деле у мамы русые волосы и бледная, нежная на ощупь кожа. Оказалось, она забыла это и в себе: обычно каштановые волосы потемнели, став практически черными, потемнела от въевшейся грязи светлая кожа. Казалось, у обеих потускнели светло-карие глаза, став темными, потеряв весь свой свет в том аду.
Не без разочарования Энн возвращает кофту на место. Глупо было надеяться, что вещи сохранили хотя бы тень маминого запаха.
Когда она выходит из дома, оранжевый диск солнца уже касается краем горизонта. Энни закрывает ворота на ключ и отправляется к трейлеру, расположенному совсем неподалёку, на просторном дворе одного из ещё свободных домов. В голове мелькает мысль съездить и забрать папу ходячего, но, подумав, девушка отказывается от этой идеи.
К моменту, когда она наконец-то перенесла все вещи из трейлера в дом, уже совсем стемнело. В животе уже кололо от того, что она не ела ничего с самого утра. Вскрыв банку со сладкой кукурузой, Энни взяла одну из ложек, которые так и лежали в тумбочке на кухне все это время. Она сдунула с нее еле заметный слой пыли и пошла в гостиную. Плюхнувшись на диван, девушка принялась за свой скромный ужин.
Припасов у них было достаточно, а в запертой кладовой хранилась целая прорва еды: никто из александрийцев о ней не знал, иначе давно бы определили на общий склад. У брата Энни, Джона, был синдром Аспергера. Он ел всегда одно и то же, удивляя неизменностью вкуса младшую сестренку. Именно благодаря ему и тому, что он с отцом частенько выбирался в походы, в кладовой хранились законсервированные фрукты, разнообразная еда, вроде свинины с фасолью в тех же консервах, и целая коробка банок с черным чаем со вкусом персика.
Закрыв все двери и запершись в комнате родителей, девушка прямо в одежде легла на кровать и погрузилась в размышления. Отец Энни был военным, и это сыграло с ними злую шутку – не эвакуируй их одними из первых, они бы остались здесь, и, может быть, вся семья была бы сейчас жива. Взяв на заметку, что надо будет проверить подвал, который отец с трудом отвоевал у матери, и в котором хранил свою коллекцию оружия, на сохранность, она продолжила думать о дальнейшем.
Как ей жить? Для чего ей продолжать жить? Семья была всем, что у неё было. А теперь всё, что у нее осталось — лишь жалкие воспоминания. И от себя у нее тоже остались лишь воспоминания.
***
— А этот? — Рик кивает на двухэтажный белый дом, который, в отличие от других домов на этой улице, стоит в тупике, как бы завершая их ровные ряды. Он окружен забором из резных железных прутьев, выкрашенных черной краской, а передний двор не занят ничем, что могло перекрыть обзор — идеальный вариант. Безопасный. — Это дом Уокеров, но они в нем не жили... Они завезли все вещи, даже обустроили его, еще до этого, а когда это случилось… Мистер Уокер был военным, поэтому его семья одной из первых уехала в убежище, объявленное правительством... Но не было там никакого убежища. Вернулись совсем недавно, буквально пару недель назад. Они провели за стеной слишком много времени, шугались нас, поэтому сначала жили в своем трейлере, а последние два дня были на вылазке, — он замолчал, окидывая взглядом дом. — Там, на входе... Были они. Неудачная вылазка. — Аарон поджал губы, словно потерял не соседей, которых знает две недели, а близких друзей. — Значит, дом свободен? — задал Рик более волнующий его вопрос. — Нет, извини, — Аарон кивнул на первую тройку домов, стоявшую справа от белого дома. — Вы можете выбрать из этих. Рик несколько мгновений смотрел ему в глаза, все еще стараясь найти подвох, прежде чем ответить: — Ладно, этот, — он показывает на первый, ближний к тому, который, к его сожалению, оказался занят. — А твои друзья? — Пока мы будем вместе, — Рик старается выдавить из себя улыбку, но чувство опасности все равно не покидает его. — Умно, — кивает Аарон, — что ж, я пойду, а вы тут обустраивайтесь, отдохните, — улыбнувшись и махнув рукой на прощание, он ушел. Тем же вечером, стоя на кухне, старший Граймс смотрит в окно на тот белый дом. В окнах не горит свет, никто не входил и не выходил. Может, он не занят, и им не дан из-за слишком хорошего стратегического расположения? Где же подвох? — Пап? Рик обернулся. На пороге стоял Карл, держа на руках засыпающую Джудит. Было так странно созерцать эту картину. Настоящий дом, все удобства, его дети посреди этой умиротворенности, сытые и одетые в чистую одежду, в ткань которой не въелся запах сырой земли вперемешку с кровью людей и мертвяков. Поэтому Рик и искал подвох, уверенный в миражности происходящего. Он не надеялся на это место и безопасность, он был готов увидеть, как этот воистину рай на земле горит адским пламенем. Рик подошел к сыну. — Давай, я уложу ее спать, — он одобряюще улыбнулся пареньку и забрал сестренку из его рук. — И ты иди, отдохни. — Нет, я, пожалуй, прогуляюсь... Осмотрюсь, — подросток направился к выходу. — Карл. — М? — тот развернулся, — что? — Не смей ходить в тот дом. Мы не знаем что там, это небезопасно. Карл на секунду замешкался, недоумевая, как же отец догадался. Хотел было спросить, но передумал и развернулся обратно к двери, бросив лишь: — Ладно. Естественно, он направился именно в тот дом, хотя и знал, что попадает под отцовский обзор из окна. Ему не меньше Рика хотелось узнать, что в этом доме, который резко выделялся на фоне остальных. Солнце было на полпути к закату. Но Карлу не суждено было удовлетворить свое любопытство — калитка забора запиралась изнутри на замок, и сейчас была закрыта. Обойдя забор по периметру, подросток обнаружил лишь полупустой задний двор, четверть которого занимал огромный старый дуб с утопающими в зелени ветвями. С одной из его ветвей свисали большие двухместные качели. Решив заглянуть сюда при свете дня, Карл пошел обратно домой. Рик ни слова ему не сказал, но по его пристальному взгляду сын понял: знает. Ну и ладно, подумал подросток, ничего страшного. Солнце уже приближалось к горизонту, и в дом начали собираться члены группы. Все спальни были заняты, были заняты все диваны, кресла, некоторые расположились на полу. Карл устроился на полу, у кроватки мирно сопящей Джудит. Спать ему, как он думал, не хотелось, но стоило голове коснуться подложенной под голову свернутой толстовки, как сон накрыл тьмой.***
Девушка долго и с трудом втаскивала практически бездыханную мать в дом. Собрав последние силы, она взвалила ее на диван в гостиной. И поняла, что не слышит рваного, хрипловатого дыхания. Девушка наклонилась к матери, прислушиваясь к ее сердцу. Несколько секунд стоит тишина, и по внутренностям Энн растекается холод. Когда грудная клетка у нее под ухом резко дергается, девушка отшатывается, уже рефлекторно хватаясь за пистолет. Но тут же ее окатывает волной облегчения — мама дышит. Энни встает на колени у дивана и обхватывает ледяную руку женщины пальцами. — Всё будет хорошо, мам, — уверенно говорит она. — Я одержу победу, — ее горло сводит судорогой подступающего плача, она подносит руку матери к губам, обжигаясь ее холодом, а слезы уже бегут по щекам, омывая их сплетенные пальцы. — И буду поступать правильно, я обещаю, — Энн уже не говорит, а сипит, сдерживая рыдания, — я всегда буду поступать правильно, — шепчет она. Первый предательский всхлип вырывается из легких, и девушка понимает: нужно действовать. Времени слишком мало. Отпустив руку мамы, Энн тыльной стороной ладони вытирает слезы и вытаскивает из-за пояса отцовский охотничий нож. Дрожащими пальцами девушка убирает с лица матери волосы и нежно проводит пальцами по покрытой запекшейся кровью щеке. Не выдержав, она упирается лбом в плечо матери, и тело ее сотрясают рыдания. Женщина делает последний судорожный вдох и затихает. — Я люблю тебя, — шепчет девушка сквозь слезы, — прости.***
Она не двигается с места очень долго. Несколько часов подряд она просто сидит у трупа матери. Не плачет и не кричит — всё это происходит у нее внутри, не выражаясь внешне абсолютно никак. Когда солнце уже приближается к линии горизонта, Энн наконец-то поднимается на ноги. Снимает с руки матери обручальное кольцо и кладет в карман, к отцовскому. Ей нужно в их трейлер — перегнать его к дому и перенести вещи. Они собирались переехать в дом по возвращению, но вернулась лишь она. Оглядев себя, девушка понимает, что разгуливать по поселению в таком виде нельзя, и направляется в душ. Грязь, ошметки внутренностей кусачих, их кровь, кровь родителей, ее собственная кровь... Нескончаемые ручьи темной воды стекают с нее, исчезая в водостоке, и девушка задается вопросом: сможет ли она когда-нибудь отмыть эту кровь? Энн разглядывает свои ладони: они покрыты свежими царапинами и старыми шрамами, а под ногти, казалось, навечно забилась грязь. Но девушка видит лишь десятки смертей, которые, как грязь, въелись не только в руки, а во все ее тело, в нутро. Есть ли путь назад? Возможно ли стать прежними после всего, что пережил каждый, кто к этому моменту до сих пор жив? Наверное, нет. Взглянув на себя в зеркало, Энни не ужаснулась, хотя можно было. Правая бровь была рассечена в месте изгиба, нижняя губа разбита, левая скула посинела и опухла. Да, это не кусачие, они не набивают морду. Девушка до сих пор слышит тот выстрел, словно в мыслях она раз за разом пристреливает напавшего на нее парня. События прошедшего дня накатывают волной воспоминаний. Они были в аптеке, когда нарисовались те трое. Два взрослых мужика и один совсем молодой парень. Напади на нее один из тех, что поздоровее, у девушки не было бы шанса. Но и этот, на вид слабоватый и тощий, хорошенько её отделал, прежде чем она умудрилась усесться ему на грудь, и, пока он копошился в поиске чего-то тяжелого, добраться до своего пистолета. Один выстрел, и тело под ней обмякло. Отец уже расправился с напавшим на него и бросился помогать матери. У Энни перед глазами до сих пор стоит эта картина. Здоровый парень заносит нож над мамой, папа кидается на него сзади, заламывая руку с орудием за спину. Парень отпускает мать, не считая ее бойцом, оставляет на потом и переключается на отца. С разворота бьет его в челюсть, и, когда тот на секунду перестает ориентироваться в пространстве, вонзает нож в живот. Энни снова спускает курок, и нападавший падает наземь. Выстрел перекрыл дикий крик матери, с которым женщина осела не землю. Папа еще дышал, когда они вдвоем затащили мужчину в фургон, но через какие-то минуты его сердце остановилось. Если бы Энн, которая сидела за рулем, выжимая из машины максимум скорости, заметила это, она бы успела спасти мать. Всю дорогу та просидела, положа руку на грудь мужа. Она чувствовала, что сердце его не бьется – она знала, что это значит, но не могла выдавить из себя ни слова. Да, она не была бойцом. Они заехали в лагерь и успели проехать всего ничего, когда он открыл глаза. Незрячие, покрытые белой пеленой. Энни впала в ступор. Она видела, как мать, до этого сидевшая с отцом на заднем сиденье, открывает дверь и вываливается наружу;
