Яблочко от Яблони

Никогда не отказывайся от мечты, иначе однажды, она откажется от тебя. © Автор

***

— Ты где была?! — мама внимательно вглядывается в мои глаза, сжимая руку выше локтя, словно, я могу куда-то сбежать, словно у меня бы вообще получилось это сделать, мне, к сожалению, остается только думать о побеге. Да, когда я пришла домой мама уже сидела на кухне, и выпивала. Что-то по крепче валерьянки она, к удивлению, не стала брать в рот, но зато половина бутылочки валерьянки, точно плескалась в ней, и если она под успокоительным такая нервная, чтобы бы было бы застань я ее трезвой? Я старалась не думать о плохом, но кричать на меня стали, как только я перешагнула порог кухни и гостиной, где сидела мама. Мама грозилась, что я сейчас ж пойду жить туда откуда приперлась, и где провела всю ночь, но я как бы не горела желанием идти домой к Марку, и снова видится с его матерью и географом. Ах, да, еще меня останавливал тот факт, что я понимала то, что все вопросы матери — риторические. На них полагается лишь виновато прятать взгляд. Что я и делала, но мама почему-то не оценила. Даже как-то странно-о-о-о-о… (С сарказмом все плохо) — Ты понимаешь, что я переживала? Что я все морги и больницы обзвонила, что я всех на уши поставила. Твой отец сбирался в строчном порядке ехать сюда! — кричала мать, и я лишь кивала головой, потому что знала: звонил отец и Василиса. А значит, мама уже и им дозвонилась, к слову звонили они мне в семь утра, а значит, что где-то в шесть мама заявилась домой. Я виновата — я это знаю, за это я попрошу прощение, и не только у мамы, папа, скорее всего, обидеться кинет какую-то поучительную фразу и заявит, что с такой как я общаться у него нет желания, и он кинет трубку. Василиса затянет беседу на три с половиной часа, выясняя все в малейших подробностях. Мама и отец никогда меня не слушали, брат и подавно, Василиса лишь искала, что-то интересное для себя в моих словах, так что молчать я привыкла. — Где ты была?! — выкрикивала мать, — я звонила всем твоим подругам! Я знаю… у какого-то придурка, а потом принесешь мне подарочек, под елочку, блять! Как ты могла?.. Ну конечно мам, как я могла, вот, что за безобразие тебе досталось, а не дочь: спит с кем попало, лазит где попало. Эх, мам, а вот ты пыталась узнать, где я была без крика, а пыталась поговорить со мной в трезвом виде, а вот ты хоть что-то сделала, чтобы я тут осталась. Я понимаю тебе трудно после развода. Я пыталась тебя поддержать, но ты оттолкнула, сказав, что я это последнее, что ты хочешь видеть. Мам, а ты знаешь, что такое поддержка, и беседа без крика? Ты ведь даже не пытаешься, что-то узнать. Тебе до лампочки, где я была, тебе просто нравиться на меня кричать, унижать, тебе что нравиться, чувствовать себя лучше. За счет моего унижения. Нравиться, тот факт, что ты права? Но ведь ты, черт возьми, не права! Я это знаю и понимаю, но тебе это вряд ли даже интересно. Думаешь, мне не до слез обидно, что отец меня кинул, что человек, который называл меня принцессой и дарил шоколадки, таскал на руках, променял мою жизнь, на жизнь какой-то более юной, более милой, на ту с кем ему уютно, променял все на нее. Да, эгоистично так думать с моей стороны, но не эгоистично так кидать нас с его стороны? Я не скажу маме, где я была этой ночью, даже оправдываться не буду, по мне это бесполезно, как-то глупо и бесполезно, ее варианты всегда лучше моих. В них она идеальная мать и жена, которая не заслуживает того, что с ней случилось, но черт — разве не вы твердите, что жизнь не справедлива? Что она трудна? Но сами же первыми сдаетесь после неудач, складывая руки. Не лучший пример, мам. Может мне тоже нужна поддержка, и родительская опека, может мне тоже нужен кто-то, может, поэтому я пыталась побыть рядом с тобой в первые дни после развода. Нет? Все потому, что я мелкое отродье этого козла. Так да? Спасибо мам, правда, большое спасибо. Я прекрасно теперь знаю, какое положение занимаю в вашей жизни, такой маленький отброс. Да, я утрирую и вешаю нос, да я поступаю как вы. Да я напилась из-за этого, глупо и низко, я тупая — я знаю это, спасибо, что вновь подсказали. Но мне, правда, плевать, я бы просто предпочла сделать вид, что ничего не случилось. Не стала бы оступаться именно на этой ступеньке вверх. А хотя… будь возможность все исправить, я бы все равно взяла бутылку в руки и пошла пить. Встретила бы Марка и показал ему насколько я слабая, просто, чтобы потом понять, что я гораздо слабее, чем кажусь даже себе. Я была рада, что Марк мне это показал, что мне тоже нужно на кого-то опираться. И я буду бороться с этой слабостью. Мне мерзка даже мысль о том, что я должна, или могу от кого-то зависеть. Спасибо мам, как бы… Мама, что-то кричала, про то, что мне совершенно плевать на ее чувства, я бы поспорила, но не вижу смысла, я бы сказала, что люблю ее, но меня ударят на отмах по лицу, и я позорно разревусь от этого, так, что я молчу. Может я бы высказалась, о том, что мне плевать на ее слова, на ее попытки ударить, на ее желание доказать самой себе, что она не заслуживает этого, таким мерзким способом — укатывая меня в грязь. Но я не выскажусь. Я промолчу. Так всегда поступал отец, когда понимал, что все бесполезно. Зачем я буду тратить свои нервы на что-то бесполезное? На ее крики, я лучше как-нибудь порыдаю, и то больше пользы. А это неприятно все же, понимать, что в глазах матери ты отброс, ведь вроде как мама этот единственный человек, который зная все твои пороки, считает тебя лучшим. Тогда возникает вопрос: какова я в глазах других людей? Мне важно чужое мнение. Глупо это оспаривать. Мама успокаивается слишком поздно, она начинает кашлять, и идет пить воду. Оставляя меня одну. Я принимаю это за позволение все же раздеться и надеть домашнюю одежду, возможно, собраться в школу. Хотя кто знает — я не мерила еще температуру, а ведь последние два дня я провела не так хорошо, как хотелось бы. Хотя нет… день с Марком был просто прекрасен, можно как-нибудь будет это повторить? Я переступаю порог комнаты, стягивая тунику, колготки, надевая, что-то большое и теплое. Как всегда это делаю. Мое отражение в зеркале немного изменилось. Нет, я не выросла. Я, наверное, навсегда останусь ростом метр шестьдесят. Я стала худее, что ли… нет, живот все еще виднеться и бедра крупные, да и ребра у меня всегда было видно, но я как-то стала меньше — естественно, я две недели голодала, эффект хоть какой-то должен быть. Интересно, а если найду весы, смогу удивится тому факту, что мои шестьдесят с гаком килограмм, превратились в пятьдесят пять, к слову? Мама слишком резко распахивает дверь, когда я стою у зеркала, приподняв футболку, рассматривая свой живот. — Не переживай, еще не вылез, хотя кто его знает, — грубо усмехается она и я не выдерживаю, все же закатываю глаза, на это мое действие она кричит еще громче, — где ты была, тварь неблагодарная?! Я предпочту молчание, говорят оно золото. Она залпом выпивает, то что у нее в стакане. И комната наполняется неприятным запахом больницы, все же лекарство у нее в руках. Успокоительное. — Не скажешь? — спокойнее интересуется она, и я качаю головой. — Не переживай, ни одно из твоих мрачных предсказаний не сбудется, я была у хорошей подруги… — равнодушно сообщаю я, убирая тунику в шкаф. — Точно, не у друга? — чуть язвительно переспрашивает она, и я закатываю глаза. Рассказывать ей о Марке нет желания, да и глупо это, она лишь накричит. Всегда поражали те люди, которые могут делиться своими секретами с мамой как с подругой, ведь моя мама лишь осудит за каждый шаг, что кажется ей не по норме, установленной ей же. — И почему я тогда не знаю эту твою подругу, у Василисы тебя не было… — если она надеться подловить меня на вранье, то плохой способ, я слежу за тем, что говорю рядом с ней. — Моя новая подруга, с Василисой мы поругались, — я продолжаю разбирать вещи, какие-то чистые, которые мама, видимо, впопыхах кинула на кровать, какие-то грязные и пора их кинуть в стирку. — Ну да, конечно, полгода до выпуска, а она ругается с лучшей подругой. — Поверь, даже если бы я за день до выпуска с не поругалась, это ничего бы не поменяло. Мама не знает, что ответить, она как-то теряется и фыркая, что я совсем от рук отбилась, выходит и грозится мне наказанием. Меня это как-то мало пугает, из дома я выхожу только в школу. А без телефона или ноутбука прожить могу, пока у меня есть книги и блокнот с ручкой. Я как-то слишком сильно ненавижу сегодняшний день. Мама сует мне в руку телефон, говоря, мол, хоть с отцом поговори, может он тебе мозги вправит. Отец лишь кричит в трубку, но он хоть иногда что-то спрашивает и доказывает, мне, что все мои поступки глупые и лишены логики, я лишь соглашаюсь, чтобы не распылять скандал еще сильнее, да и если я соглашусь с ним во всем, наша беседа долго не продлиться, точнее его монолог. Потом мама ругается с отцом по телефону. Все как всегда, даже на расстояние. Наверное, у меня никогда не будет образцовой семьи как из фильмов. Но, наверное, она мне и не нужна. Родители мне дали главное, понимание того, что ничего не гладко в этой жизни, и что все стоит добиваться самому, не следует ждать чьего либо одобрения, ли разрешения. Мне приятно осознавать, что моя розовая сказка рухнула именно в подростковом возрасте, пока я еще могу понять свой взгляд на мир. Но я почему-то лишь сильнее убеждаюсь, что чужая поддержка важна, но не всегда нужна, и что я могу добиться всего и сама. Глупо, но я все еще в это верю. Феминизм процветает. Я не звоню Василисе. Я отправляю короткое сообщение, что все хорошо, и поговорим завтра, на что она отвечает мне: «Хоть я все еще и обиженна, я переживаю за тебя, я хочу поговорить, и поддержать тебя. Я знаю о разводе, прости меня». Я хочу написать, что она не обязана просить прощения, ведь это я вела себя, как глупый подросток, который обижен ан весь мир из-за одной из миллиона трагедий в его жизни, но я лишь отвечаю: «Спасибо», вытирая под глазами, когда те наполняются слезами. Почему чувства нельзя спрятать в одну большую шкатулку, и вытаскивать лишь на праздники? Наверное, тогда жизнь бы стала просто скучной и серой, и смысла в ней не было бы. Мне приятно, что-то хоть изредка чувствовать, хоть я и эгоистка, повернутая на ненависти к себе. Мама появляется в моей комнате ближе к обеду, застав меня сидящей на столе, рисующей в блокноте Себастьяна*. Она лишь фыркает, когда видит, что я рисую, и говорит, что я трачу свой талант и время. Я же опять молчу. Она долго молчит, наблюдая как я черкаю ручкой плавные линии волос демона, чем немного нервирует и напрягает меня, хотя я пытаюсь быть бесстрастной и делать вид, что ничего не случилось. — Не повторяй моих ошибок, — внезапно просит она, чуть сжимаю мою ладонь, заставляя прекратить рисовать. Мне хочется спросить: «Ты о чем, что-то случилось?», но я лишь поднимаю на нее взгляд, полный удивления и недоумения, свой растерянный взгляд, в ее глаза, которые, кажется, лишь сейчас похожи на глаза моей мамы, которую я видела лишь в детстве такой, милой и заботливой, которая не кричала и не срывалась на мне, из-за неудачи в личной жизни. — Я вышла замуж из-за беременности, это так Захарра, — говорит она, и мне хочется криком заставить ее прекратить это, ведь мне совершенно не хочется этого знать, но я почему-то молчу, — но я любила твоего отца. Так любила, что думала, что моя любовь это главное для меня в жизни, и что Диаман и ты, самое важно, что есть у меня. Что ради этого стоит бросить все. Твоя бабушка ненавидит меня и тебя, лишь за то, что я вышла замуж за Диамана, еще итак рано. Я хочу закрыть уши ладонями, но я продолжаю делать вид, что мне не больно и обидно, я продолжаю делать вид, что мне плевать. — Я бросила учебу, приняла Фэша и родила тебя. Кто бы, что не говорил, Фэш мой сын я воспитала его вместе с тобой, я лечила его, пока Диаман пропадал в своих поездках на базы, я научила его читать и писать. Он мой сын, как и ты Захарр, я возилась с вами, когда вы были серьезно больны, и все нашим родственникам было на это плевать. Я подняла вас… У меня дергаются губы, и слезятся глаза, мне хочется рыдать, но я почему-то молчу, не пытаясь даже поддержать ее. Ведь сейчас ей я точно нужна. Но я веду себя как обиженный ребенок. — Я даже пережила тот момент взросления Фэша, когда он ненавидел меня. И отказался принимать как мать, я даже тогда любила его… просто пойми Захарр, я всегда любила вас. И любила Фэша. Даже когда Дамиан заявил, что не любит меня, а живет со мной лишь ради детей и мнения окружающих. Тебе было пять тогда. И я думала, что подам на развод, но Диаман прибежал ко мне, и просил прощение, когда расстался со своей первой любовницей, он клялся, что любит только меня… прошу, не дай узнать Фэшу об этом. Он итак низкого мнения об отце, не дай ему еще ниже пасть в глазах сына. Я, молча, кивнула, глотая обиду и слезы. Мама же вытерла под глазами рукой, потому что начинала плакать и ее голос дрожал. — Я люблю тебя… — прошептала она, сжимая мою руку. Я буду ненавидеть себя всю жизнь, если даже сейчас промолчу, я буду ненавидеть себя всю чертову жизнь, если не скажу это. Но я не могу раскрыть и рта. Это ведь ненормально. Я слишком замкнута и не способна выражать свои чувства. Я проявляю это как-то по-другому. Фэш знает, если я лезу к нему, с глупыми шутками, или без умолка рассказываю с восторгом о новом сериале — то со мной все хорошо, я не обиженна на него, я рада быть рядом с ним. Вот как проявляться моя любовь. А если я замкнута и отвечаю односложно, то все плохо, очень плохо…, но моя проблема в том, что я так общаюсь со всеми. Даже с мамой. Наверное, именно поэтому она срывается именно на мне. Она считает, что она мне не нужна, что мне плевать на нее. Но это не так ведь. Я понимаю, что если хоть раскрою рот позорно разрыдаюсь, поэтому я поддаваясь какому-то странном чувству внутри, лишь крепче обнимаю маму в ответ. — Милая, — выдыхает в ответ мама, поглаживая меня по спине, — не совершай моих ошибок, жди взаимности, и только ее… и сделай карьеру. Чтобы не один мужчина никогда не сумел тебя попрекнут тем, что ты безработная…. И вообще не связывайся с такими. Ищи такого, при котором сморозить глупость будет не стыдно. Я кивала не ее слова, чувствуя, как слезы скапливаются вокруг глаз. Я бегло всхлипываю носом, и утыкаюсь лбом в теплый халат мамы. Мы стоит так еще некоторое время, просто обнимая друг друга. Мне хочется верить, что мамина депрессия прошла. И трудный момент жизни, наконец-то позади. И я смогу доказать маме, что и без отца наша жизнь прекрасна, а отцу доказать, что он поступил правильно, хоть и в свою выгоду. Но тащить этот груз ненависти за собой — тоже было бы неправильно. Мама молода, и еще найдет, ту искреннюю любовь для себя. А я… ну, а я хоть и близка к своей точке кипения, все равно искренне полагаю, что одиночеству лучше. Тебя хоть никто не ранит, и не доставит слишком глубокой боли. Это всегда происходит именно с близкими тебе людьми. И не хочу доставлять своим характером неудобств, особенно Марку. Он слишком прекрасен, для такого несчастья как я.

* * *

Я наконец-то иду в школу. Вчера я спала с Марком в одной кровати и познакомилась с его мамой в присутствие географа, а сегодня иду на урок географии, который, к сожалению, стоит первым в нашем расписание. Дерьмо случается. Вчера перед сном, в одиннадцать ночи, мне звонил Фэш. Я рыдала в трубку и не могла успокоиться, я не видела брата больше двух месяцев, как и он меня, поэтому он с нервным смехом признался, что сам сейчас зарыдает, если я не прекращу разводить сырость. Я не престала от этого рыдать, но почему-то улыбалась. Он отчитал меня за глупость, ведь я не подумала о том, что мать переживает, ведь я не подумала о чувствах других, а потом, сказав, что обязательную программу откатал, теперь можно и похвалить меня. Он сказал, что сам мечтал в юности гулять до рассвета вдали от матери, ведь мы можем себе позволить глупость, но размеренную и осознанную глупость, и он надеется, что моя глупость была именно такой. А была ли моя глупость такой? Я думаю — да. Я не знала, что скажу Марку, увидев его, я не знала, что скажу Василисе, увидев ее, я не знала, что вообще скажу. Я просто шла, включив в наушниках какую-то веселую песню, мотив которой припал как жвачка. Мне казалось, что все встало на свои места.

* * *

Василиса улыбалась мне, и, вручив в руки телефон, хвасталась, как провела выходные у отца, и что его мелкие наконец-то возлюбили Василису, но она все равно не отказала себе в удовольствие прикрикнуть на них, хоть после и извинилась. Я машинально листала фотки, не рассматривая их, а погружаясь в рассказ подруги. Она сказала, что плохо, но понимает меня. Она после развода родителей вообще три дня рыдала, слушая инди-рок. Так что я еще держу себя в руках, и вообще она меня очень-очень сильно-сильно любит, и готова простить любую шалость, и будет рада, если мы поговорим на тему родителей. Ведь мне станет лучше. Я пообещала это сделать как-нибудь за бутылочкой красного полусладкого, на что подруга лишь фыркнула, и продолжила капаться в моем телефоне. Василиса даже вбила мне в заметки пару классных песен инди-рока под которые стоит порыдать, ведь я подросток. Мне как бы можно, и даже нужно. Я с улыбкой пообещала это сделать. (я, правда, собралась это делать) Но я все равно оглядывалась на пустующее на первом уроке место Марка. И старалась не смотреть в глаза географу, хотя тот даже не удостоил меня чести быть окинутой его фирменным придирчивым взглядом. А после он проигнорировал меня, когда опрашивал своих претендентов на двойки. Василиса попала в этот список претендентов, а я почему-то нет, или географ был обижен, или предпочел делать вид, что мне вообще не существует, но я заметила, как он задерживал взгляд на месте, где должен сидеть его сын — Марк. Он был обеспокоен, как и я — потому, что именно урок географа Ляхтич не пропустил бы ни за что! Я бы могла подойти и спросить его насчет Марка, но решила раз он предпочитает игнорировать мое присутствие на его уроке, то и мне следует заняться тем же. Но я не совсем наглела. Наушники я так и не рискнула доставать, и даже не рискнула рисовать в конспекте, который так тщательно вела. Василиса толкнула меня, когда географ чуть подвис взглядом на пустом месте Марка, и посмотрела на меня, мол, что это с ним? Я лишь пожала плечами в ответ, потому что не знала. Наверное, это даже к лучшему, я могла бы продумать все от начала до конца, что скажу Марку. Но я не занималась и этим, я лишь нервничала и дергалась от каждого звука хлопающей двери на перемене, после урока географа. Марк не явился и на второй урок геометрии, учительница по геометрии решила не заострять свое внимание на месте Марка, как делал это географ, но на этот раз я стала оборачиваться, проверяя, не возник ли он случайно на это месте. Ну, а вдруг? Я вытянули руки на парте, с наступлением перемены, и обессилено уронила голову на руки. Я почти две недели просыпалась в десять утра, и тут бац — вставай в семь утра, деточка. В школу пора! Так, что мне хотелось спать. На английском я сидела с Грозой, потому что была в разных группах с Василисой, так что отдыхала в одиночестве. Гроза была не лучшим для меня собеседником, она вообще предпочитала молчать на уроках, так что сидеть с ней было скучно, но продуктивно для меня и английского, ведь я слушал учителя, а не бесилась на уроке. — Эй! — выкрикнула Гроза, — положи, — это заставило меня удивленно поднять голову с рук, чтобы посмотреть, что происходит. — Упс, коллапс, — сообщил Марку, поднимая обе руки вверх, мол, сдается, — вот ваша сумка. Перепутал, — усмехнулся парень, осторожно вешая сумку Грозы на место, — это твое? — спросил он, указывая на стоящий, на стуле Грозы портфель, и я лишь немного заторможено от удивления кивнула ему. Марк схватил мой портфель, и особо не спрашивая разрешения, просто поставил его на стул рядом со своим местом. — Что? — спросил он, заметив мой пораженный взгляд, — ты сидишь со мной, мне одному скучно, — заявил Маркус, так словно в этом нет ничего такого, и словно ему совершенно не нужны никакие ответы, он все знает заранее, — я уверен, Гроза с радостью пример Рознева к себе в кампанию. Девушка чуть поперхнулась воздух и покраснела, но ничего не сказала на слова Марка, лишь угрюмо кивнула. Я не узнавала своих одноклассников. Что Ляхтич творил пока меня не было? Подрабатывал свахой? — Ну же, я жду тупица, — напомнил он, закидывая ноги на стол, — быстрее, леди, я не терпелив по отношению к женщинам. Я фыркнула и закатила глаза, лениво поднимаясь с места, собираясь ему сообщить, что мы далеко не пара, но стоило мне сесть рядом, как Марк бессовестно схватил мою руку под столом. Переплетая наши пальцы. И я напряженно замерла на месте. Слова вылетели из головы, рот внезапно закрылся, а щеки густо покраснели, и сердце где-то там внутри сделало один большой кульбит и красиво село на шпагат. — Яблочко, принцесса? — с хитрой улыбкой поинтересовался парень, на что я ответила улыбкой. А после прижалась своими губами к его губам, на глазах у всего класса. И это была так одурманивающее притягательно, что я не прекратила бы это делать, даже если бы услышала вой Резниковой позади себя.