Гореть

      Гейл тянется к губам Китнисс, и она думает, что сейчас ей слишком больно, чтобы не поцеловать его — она хочет этого спасения, хотя бы на миг. В виске стучит, ладони чуть потеют от волнения. Гейл больше не шевелится, смотрит ей в глаза: они у него серые, словно уголь в ненавистных ей шахтах дистрикта.       Пока он медлит, Китнисс гладит его по рубцам на плечах, скрытым засаленной рубахой. Но Гейл молчит и смотрит.       Сквозь дырявую крышу мелькает дневной серый свет. За стенами этого дома — опасность? Китнисс ступает ближе на шаг к Гейлу, ведь ей кажется, что пол сейчас обрушится. И Эвердин боится, что даже Гейл может пропасть, поэтому хватается за него цепкой хваткой.       Огонь в печи давно погас, угли тлеют кроваво-красным цветом. Но Китнисс не холодно. Она чувствует, что сейчас загорится. Гейл чуть пошатывается и приближается ещё. Китнисс просит: ближе. Гейл выполняет её просьбу.       Огонь — сначала тёплый, потом слишком жаркий — охватывает её целиком. И, почувствовав его губы, Китнисс слышит, как внутри неё дом Эвердин разлетается на мелкие щепки.       Китнисс вдруг отталкивается от Гейла и рвано дышит. Запах, коснувшийся её губ, словно взрыв. Она чувствует запах угля и шлака, чувствует на губах тот день, когда она теряет часть самой себя. И это ужасно пугает. Гейл ведь не может быть тем, что убивает?..       Гейл не понимает, чего она так боится. А Китнисс не может объяснить: воздуха не хватает, рёбра трещат, и страх проникает в её сердце.       Китнисс твердит себе, что Гейл — это её укрытие, спасение. Но огонь, палящий её душу, говорит обратное. И огонь, как оказалось, порождён им самим. Это сложно принять: то, что было спасением раньше, вдруг стало смертью.       Забрав со стола лук, Китнисс бежит, не оглядываясь. Сейчас она горит ярким пламенем, что зажёг Гейл. А огонь — Китнисс знает и держит это в голове — уничтожает всё на своём пути. И она не хочет сгореть заживо.