Гореть

      Китнисс оглядывается по сторонам — в её комнате пусто и темно. Прим не понимает, что темнота для Китнисс — страх; зашторивает окна, думает, что Китнисс хочет утром поспать.       Постель не такая тёплая, как ночью, не такая мягкая, когда рядом кто-нибудь есть — Пит или Прим. Китнисс робко ставит ноги на холодный пол, боясь, как маленькая девочка. Там, под нетёплой постелью, переродки. Почувствовав, что тело начинает неметь от страха, она выбегает из комнаты, не оглядываясь, но, остановившись у лестницы, смотрит с опаской назад — никого нет. И дрожь понемногу унимается.       Мама уже готовит завтрак, на новенькой плите шипит жарящаяся еда; Прим нигде нет. Пройдя дальше, Китнисс заглядывает в комнату сестры. Она сидит на постели и смотрит в книжку с растениями: оттуда сухими листьями вываливаются страницы, и Прим подшивает их толстой иглой.       — Что такое, Китнисс?       Китнисс молчит. Держится за дверной косяк, смотрит на Прим и приоткрывает губы.       — Можешь набрать ванну?       Прим кивает и идёт наверх.       Волна мурашек проходится по телу, когда тёплая, почти горячая вода касается кожи. Китнисс осматривает ванную внимательно: каждый угол, каждый предмет на наличие опасности. Хорошо, что рядом стоит сестра. Она бросает горсть морской цветной соли, подаренной Капитолием, в воду, та начинает пузыриться и шипеть. Китнисс это не нравится: так же шипят глотки трибутов, вспоротые острым ножом. Страх снова нагоняет её.       Прим уходит, оставляя девушку одну.       Я здесь одна, думает Китнисс. Одна.       Китнисс слышит, как внутри неё гремит пушка о ещё одном погибшем, и ныряет с головой. Вдох и резкая боль.       Звук открытой скрипучей двери. Это Прим, думает Китнисс и старается больше не дышать.       — Я принесла полотенце, — слышит Китнисс, выдыхая.       Прим хватает её за плечи, вытягивает, трясёт со страшной силой, и Китнисс чувствует, как от её прикосновений горит кожа. На крики девочки прибегает мать.       В своей комнате Китнисс понемногу приходит в себя. День за окном совсем не светит: ни далёким лесом, ни лицами прохожих. Прим обнимает сестру, аккуратно поглаживая, выдыхает на бледную кожу слова заботы, говорит, что сегодня снова останется с ней на ночь, потому что знает, что Китнисс не может уснуть, когда под кроватью шепчут переродки.       Как же это тяжело — жить с мёртвой душой и живым телом; чувствовать в себе мир, полный оглушительных криков и кроваво-красного цвета, оставшегося на руках.       Китнисс возвращается с Голодных игр. Дышать теперь легче, небо над ней настоящее, но кошмары всё ещё снятся.