В тени своей мечты

Я всегда с иронией относилась к своей жизни, ибо, как сирота, не получавшая от роду ни крохи любви, я не видела никакого смысла в собственном малополезном для общества и себя существовании. Сколько я себя помнила, меня извечно шпыняли, ненавидели, презирали, избивали подчас, и это всяческое доминирование надо мною довело меня до высшей степени озлобления, схожего по ощущениям своим с тем озлоблением, что испытывают вольнолюбивые животные, которых устрашают плетьми. Эти животные смотрят затравленно и дико, пытаются уползти в тень, как можно дальше от своих мучителей, ищут самые мрачные углы, где их никто не достанет, сердито рычат, стоит злополучной плети нависнуть над ними дамокловым мечом, — и только: настолько забитые, они не находят в себе сил дать отпор; и я тоже не находила. Я глядела на окружающих с глубоким отвращением — и с ещё более глубинным страхом, не веря твёрдо никому и даже самой себе; я как уродливый, косматый, ужасный хищник, достойный лишь боли и унижения, в конце концов, замкнулась в себе, потеряв всякую надежду на то, что меня полюбят и что я полюблю. Ни разу за то время, что я жила в приюте, мне не удалось с кем-либо подружиться. Если и были те, что рисковали со мной связаться, их клеймили тоже позором и выливали такой ушат помоев на голову, что и они, устав от того, перебегали на сторону врага; перебегали так, чтобы это было как можно менее обидно для меня, словно щадя, — а потом становились в первые ряды тех, что не брезговали меня ударить. Я их не винила; глупо винить тех, кто заботится о своём комфорте, о своём важном процветании, кто желает понравится другим; это вполне закономерно для человека — искать себе места под солнцем, лебезить и просить, изгибаться, если появляются вышестоящие. Вполне логично, что дружба со мной, не сулящая совершенно никаких материальных благ и дающая лишь психологическое подчинение иным, ни для кого, даже для меня, не представляла ценности. Даже руководству я не нравилась. Слишком умная, слишком зашуганная, слишком подозрительная и подозревающая. Слишком остроносая, слишком зеленоглазая, а ещё эта родинка!.. Хоть внешне, хоть внутренне я внушала им неприязнь, настолько резавшую их изнутри, что они иной раз попросту не замечали меня, забывали даже кормить, и в такие дни я наслаждалась своим одиночеством, почти не мучимая голодом. Это было полное единодушие во взглядах. Во мне крепло раз за разом, мгновение за мгновением, день за днём, год за годом убеждение, что им нужен был так называемый козёл отпущения — и только; это лишь насмешка судьбы, что кара пала на меня. Мог попасть под раздачу любой, найдись у него ещё более противные окружающим детали, возможно, и похуже родинки и зелёных глаз. Человеку всегда нужен человек. Мысль дельная, мысль замечательная по природе своей, мысль верная, в конце концов, — но вытекают из неё разные идеи, которые, переплетаясь между собой, как ручейки, могут даже противоречить друг другу и схлёстываться, пенясь, словно волны в море. Человеку, несомненно, нужен человек. Для — как это называется в психологии? — социализации, общения, собственного положения, реализации своих возможностей. Человек другой нужен, чтобы защищал, спасал, утешал, был готов прийти на помощь (хотя откуда мне знать?..). А ещё, что ближе мне, для порабощения, для собственного доминирования, удовлетворения, которое испытывает мучитель при виде своей жертвы, распростёртой, униженной, умоляющей о пощаде жертвы. И я умоляла. Наверное, в другой жизни я бы и была посмелее, поупрямее, не сдавалась бы под влиянием внешних обстоятельств, снова вставала бы, как встают недавно примятые травинки; наверное, я бы могла дать даже отпор — отпор, о котором я лишь мечтаю, на который мне недостаёт сил. Наверное, да! Наверное, я была бы счастлива от осознания своей гордости. Но сейчас мне всё опротивело, ибо всё произошло в моей жизни не так, как могло бы случиться в другой. Сказать, что я сдалась, — это значит сказать слишком многое. И сейчас, на крыше двенадцатиэтажного дома, глядя вниз, на проезжающие мимо машины, в последний раз слушая кажущийся далёким гул живого, но уже не существующего для меня города, я только иронически, с присущим мне цинизмом — пожалуй, единственным слабым проявлением той гордости, что ещё была во мне — размышляла, долго ли будут возиться с моим трупом. Надеюсь, кремируют и развеют прах над рекой — это будет милый прощальный жест, символ того, что моей свободой может быть именно ветер, подхватящий тогда, когда мне будет уже всё равно. Хотелось бы ещё верить, что никто не станет неправдивых слёз проливать над моей смертью. Умерла — и ладно; всё равно никому не нужна... да и мне никто не нужен. Почти, конечно — хотя это уже неважно.