если этот год кончится

Куроо заправляет свою кровать, будит Оикаву и отправляется куда-то этажом ниже. Не то стаскивать с кровати Бокуто и Дайшо, не то чистить зубы, пока не образовалась эта длинная очередь из сонных студентов. Оикава сильный мальчик со сверкающим талантом посередине сердца (или места, где оно должно быть), но сейчас он не может оторвать себя от кровати. Сегодня для него день великой депрессии и Куроо придется очень постараться, чтобы просто поднять его с кровати. — Подъем, — громко говорит Тетсуро. Тоору смотрит на него с немой просьбой отъебаться. — Если сюда придет Дайшо, сам будешь виноват, — сообщает Куроо, отыскивая свои вещи в шкафу, а потом продолжает: — Слышал про новый магазин на углу? Будет время перекусить во время окна, да? Оикава бормочет «ага» и «сходим». Оикава смотрит в потолок и считает до пяти-десяти-двадцати. Оикава ненавидит восемнадцатое января уже второй год. Сначала ненавидел только из-за слов Иваизуми, точнее одной равнодушной фразы «пришла пора повзрослеть и прекратить эти игры». Тоору поморгал, глупо поулыбался и покивал, мол ну, да, Ива-чан, все окей. И только в Токио до него дошло. Они не встречались. Больше нет. Или же стоит иначе вопрос поставить? Встречались ли они вообще? — Когда игра? — лениво интересуется Оикава, кутаясь в одеяло и приподнимаясь на кровати. Он думает, что надо бы доехать в магазин за подарком для сестры (чтобы отвести на кладбище) и найти самую яркую подарочную упаковку. — Вообще хрен знает, — Куроо трясет головой. Его штаны мягко шелестят, когда он резко разворачивается и страдальчески тянет: — Напомни мне чай купить. Хотя там такой снег, до магазина идти сто лет. Снег там и правда засыпает улицы слишком белым-белым полотном, от которого у Оикавы сразу начинает болеть голова. И глаза. Вторая причина, почему январь — паршивый месяц с привкусом бессонницы и горячего шоколада, — смерть его младшей сестры. Оикаве почти жаль завядшие цветы на подоконнике. Надо бы выбросить, кстати. Куроо жалуется на отопление, когда Бокуто вваливается в дверь их с Оикавой комнаты. У него синяки под глазами и он плаксиво тянет о невыполненном реферате со взглядом ободранной собаки. У Оикавы вибрирует телефон. Он вздрагивает (больше на автомате, чем из-за неожиданности звука) и медленно моргает. Он знает, кто это. Третья причина опять же в Иваизуми. В том, кем он стал. Кем они стали. «Я сейчас в магазине, мне захватить твои любимые лимонные пирожные?» Оикава рассматривает ровные иероглифы-пиксели и хочет ответить «нет». Куроо рассказывает про граффити у них под окнами и, смеясь, предполагает, что оно вновь посвящено Тоору. Он статично посмеивается с ними и возвращается к уже погаснувшему экрану. Конечно, это некое «я жду тебя» от него. И Оикава ненавидит себя за свое ответное «да, Ива-чан» и почти горд, что не добавляет «конечно, жду». Иваизуми умеет с ухмылкой накалывать все его слова на вилку, прожевывать и выплевывать, кривясь. От этого в ребра истерично бьется маленькая синица, которую Оикава не удержал ни в руках, ни в клетке. Ему немного страшно, что однажды эта птица склюет его сердце. (или уже склевала) *** Растравляюще. Пока Иваизуми неспешно застегивает рубашку в такой мертвой тишине, что Оикаву чуть ли не выворачивает, Тоору кутается в одеяло и говорит себе, что завтра, завтра, точно удалит номер Хаджиме отовсюду. Ровно как и из своей головы. Он на самом деле очень слабый человек. Полный ноль, бесконечный и полый внутри. Они не разговаривают. Кажется, пирожные лежат где-то в коридоре между их обувью и сумкой Оикавы. — Ты до утра останешься или уйдешь? — Тоору морщится и почти закутывается еще больше. Только бесполезная гордость поднимает голову где-то глубоко внутри, шипит и больно взмывает к горлу комком бессвязных вопросов. — Уйду, — глухо говорит Оикава из-под одеяла. Под ним темно и душно. И не видно, почти не чувствуется, как болят глаза. Иваизуми сухо говорит: — Запрешь дверь, ключи как всегда. Как всегда эхом проносится в голове Оикавы. Он поднимает голову, подслеповато щурится от полумрака комнаты и поджимает губы. Ему хочется спросить о его успехах в университете (а не случайно столкнуться в зале перед игрой или между игр), свернуться у него на коленях как в неполные семнадцать и почувствовать вязкое тепло там, где сейчас болезненно бьется сердце. Оикава смотрит на его спину, на его расслабленное лицо и стискивает зубы так крепко, что чуть язык не прикусывает до крови. А потом кивает сам себе, отворачивается и тянется рукой к телефону. Экран мигает семью сообщениями от Куроо, десятком от Бокуто и парочкой от Ханамаки. На часах половина первого ночи, двадцатое января. Оикава ставит будильник на два пятнадцать и надеется, что скрежет в его груди не от разбитого сердца. Иваизуми уходит тихо, как уходит жизнь во время сна из людей. Как уходит воздух из легких Оикавы, когда Хаджиме агрессивно кусает его в ключицу и толкает на кровать. Тоору закрывает глаза. Хаджиме закрывает дверь. *** Ханамаки приезжает тридцать первого и привозит из Мияги кучу всякой ерунды, словно случайно прихватывая с собой и Матсукаву. Оикава чувствует себя… неловко. Неловко и спокойно, впервые с восемнадцатого января. (какого года, интересно) — В общем, мне предложили в Киото поехать, — говорит Ханамаки, размешивая кофе в чашке. — Поедешь? — Оикава чуть улыбается. Он знает ответ, вообще-то. У этих двоих на лбу написано «просрочено любви». У Оикавы такое же закручивается в животе, когда Иваизуми пишет ему раз в неделю (или чуть чаще) о какой-то бесполезной ерунде, просто чтобы найти предлог. — Нет, — говорит Ханамаки. Так просто, что Тоору немного завидно. Если бы он мог так же отказаться от своего таланта и будущего в угоду Иваизуми, он бы, наверное, это сделал. В прошлом. — Ты писал, что наконец-то ужился с Дайшо? — говорит Матсукава уже вечером. Они сидят на станции и ждут поезд, который почему-то опаздывает. Ханамаки клюет носом и бормочет что-то о такояки. Оикава мягко улыбается и радуется, что умеет делать это. — На втором курсе, наконец-то, да, — кивает он. Телефон оттягивает карман куртки беспокойным темным экраном. Целый день для всех Оикава просто выключен из жизни. Конечно, Куроо и Бокуто знают, где он, а уж через них и остальной город узнает. Кроме одного человека. — Не ожидал подобного события раньше последней недели учебы, — смеется Матсукава, и Оикава кивает. Он тоже много не ожидал, если честно. Смерти сестры, например, или растянутой лодыжки, или увольнения с работы, или Иваизуми прямо здесь, на этой чертовой станции. Хаджиме целует, тихо смеется (наверное, Оикаве плохо видно) и мягко обнимает кого-то. У Тоору уже не ломаются ребра и не сбивается дыхание. — Ох, — говорит Ханамаки, замечая Иваизуми рядом с доской прибытия поездов. Он меняется в лице, вся его злость тяжелым осадком просачивается в легкие, словно вирус, и Оикава вроде бы хочет остановить его, хочет, но. (угадайте, кто здесь влюбляется один раз в жизни) — Маки, — зовет Матсукава и медленно качает головой. Станция гудит как растревоженный улей, ветер приставляет ледяное дуло к сердцу Оикавы и тот выдыхает. Спокойно. — Несправедливо, — бормочет Ханамаки. Хмурится, почти растерянно смотрит на Тоору, который чувствует абсолютное ничего. Или это ложь? — Ваш поезд, — говорит Оикава и первый поднимается на ноги. Его еле хватает не закурить прямо здесь (а он, между прочим, не курит), январь - бесконечная петля его причитаний обо всем плохом, а Иваизуми слишком въелся под кожу. — Мы можем остаться, — говорит Ханамаки. Его голос звучит запальчиво и уверенно. Оикава смеется. Искренне смеется, потому что нет, они не могут остаться. У них завтра зачет, первое свидание (а Матсукава пока что и не знает) и нормальный вечер. И Тоору еще не настолько эгоист, как некоторые, чтобы ломать такие идеальные планы. — Все в норме, — говорит он уверенно, — я просто поеду обратно в общежитие и отыщу Куроо. И Дайшо, — Матсукава закатывает глаза. Атмосфера перестает давить на плечи Оикавы неподъемной гранитной плитой, и он выдыхает. — Тогда, мы как доберемся, я напишу, — кивает Ханамаки. — Обязательно. Совсем рядом, через одну лишнюю толпу, Иваизуми обнимает свою девушку, помогает ей сесть в поезд и машет рукой. Счастливый, влюбленный и повзрослевший. По его мнению, конечно, только по его мнению. — Мы приедем в апреле, — запоздало кричит Ханамаки, а Оикава делает вид, что не расслышал. Поезд медленно отъезжает от станции, начавшийся снег прилепляется к окнам, Оикава смотрит на январское небо и радуется, что январю пришел конец. Иваизуми нет поблизости. Оикава ежится, включает телефон и давится кислородом, которого неожиданно слишком много. Как насчет посмотреть со мной сегодня финал чемпиона мира по волейболу? Тоору закрывает глаза, считает до десяти и смотрит на небо, вместо которого сейчас сплошное крошево из белых хлопьев снега и мокрого асфальта. Если так начнется его февраль, то весь год можно перечеркивать красным маркером. Оикава кусает губы и звонит Куроо. Предупредить, что сегодня он не придет. Тетсуро ворчит-возмущается, предупреждает, что однажды перестанет вот так помогать ему. В конце-то концов, ему не улыбается опять вставать в два ночи только ради того, чтобы отвлечь коменданта и открыть дверь в их комнату. Тоору говорит стандартное «спасибо» и вешает трубку. Потом пишет Иваизуми «буду через час, Ива-чан» и кусает кончик языка. Ива-чан, да? Оикаве в пору стреляться, как безответно влюбленному. Но вот беда, ни пистолета, ни пуль, ни желания нет. А, может, это только из-за сообщения Хаджиме, Тоору уже и не знает. Он смотрит на погасший экран телефона, на свои покрасневшие от холода пальцы и стискивает зубы. Оикава ненавидит январь. Самый ужасный месяц из всех. И он, кажется, захватывает и февраль под свое гнилое крыло. Бежать, конечно, можно, но бесполезно. Бог играет нечестно. И всегда так играл.