если этот год кончится

Первая неделя февраля спокойная и неторопливая, бесшумно сворачивается к ногам Оикавы внутренним равновесием. Ему хорошо. Дайшо сидит на полу, лениво перебрасывается с Куроо фразами и доедает картошку фри. У него настолько уставший вид, что Тоору свешивается, улыбается и спрашивает: — Ты настолько хмурый и унылый сегодня, что пропустил три подкола от Куроо. Сугуру мажет по нему взглядом, вздыхает как столетний старик из знаменитой книги. Оикава иногда забывает, что Дайшо, при всей своей язвительности и умению дробить кости словами, обычный человек, который до сих пор хочет домой. Проговориться об этом было делом алкоголя и вечера откровений, как глубокомысленно его обозвал Бокуто, пролив на джинсы только-только открытую бутылку виски. Куроо хохотал так, что Дайшо чуть ли не душить его пришлось, дабы заткнулся. А потом затыкать пришлось самого Сугуру, когда всплыл вопрос о том, кто из них хотел бы вернуться домой. Оикава тогда воспринял вопрос под кривым извращенным углом, потому что домом для него было прошлое трехлетней давности, заспиртованное в мутно-золотистые банки. Он сказал «нет» и «ни за что», а потом «вот же блять, ненавижу». Дайшо улегся рядом с ним, утыкаясь затылком куда-то в район поясницы, и громко проговорил, что он-то точно хочет вернуться домой. Оикаву пробрало, если честно. — Да наша маленькая змейка просто не умеет расслабляться, — говорит Куроо уже в настоящем, отъезжает от стола и лыбится. У Дайшо нулевая реакция, он словно выключен из жизни. — Дайшо, — мягко зовет Оикава, потому что он вроде бы хороший товарищ по команде. Тот отмирает на десять секунд, зло смотрит на Тетсуро, потом на растерявшегося Тоору и рывком поднимается на ноги. Остатки картошки фри рассыпаются по ковру, Куроо поджимает губы и шипит что-то явно нецензурное. — Я в порядке, спасибо, — сухо чеканит Дайшо, хватает конспекты со стола (сметая несколько книг Куроо то ли случайно, то ли на зло) и выходит из комнаты. — И чего ему крышу так сорвало, — ворчит Куроо, — теперь убираться придется. Оикава ощущает смутное беспокойство где-то в районе сердца (при учете, что оно у него есть) и говорит: — Это странно. Может, у него что случилось? Тетсуро приподнимает брови и смеется. По его мнению, у Сугуру просто мозги переклинило на чем-нибудь, вот и ведет себя как отмороженный. Оикава поджимает губы. Он, конечно, в курсе, что эти двое не поладили, даже играя в одной команде и живя в одной общаге. И посещая одни и те же пары. Ему это не нравится. Когда вторая неделя застревает на середине, Оикава понимает, что что-то не так точно. Плевать на Иваизуми, это в его правилах, появляться и исчезать без объяснений, сейчас проблемой является Дайшо. (ладно, на Хаджиме не плевать, просто отодвинем его на задний план на пару дней лет) Оикава покупает яблочный пирог, заходит в комнату к Бокуто и Дайшо, приземляясь на стул рядом с кроватью, и говорит: — Какого черта. Сугуру успешно игнорирует его еще десять минут и сорок шесть секунд, а потом указывает на дверь: — Оикава, хватит твоей заботы. То, что Иваизуми потерялся с конца января и тебе херово от этого, не значит, что я нуждаюсь в твоей поддержке. Он говорит ровно, словно репетировал перед зеркалом речь. Тоору замирает. Отчасти потому, что его задевает сказанное настолько равнодушно, что что-то хрустит внутри. Отчасти потому, что он действительно беспокоится за него. Отчасти потому, что он прав. — Ясно, — медленно говорит Оикава. Желание выбросить яблочный пирог в окно настолько же велико, насколько ему хочется ударить Сугуру до разбитых губ. Но вместо этого он повторяет это чертово «ясно» еще трижды и поднимается. Может, Дайшо просто мудак, а Тоору заняться настолько нечем во время отсутствия Иваизуми, что он добродушно решил закрыть глаза на это мудачество. Может, Куроо был прав во всем, что касалось Сугуру. Может. Оикава смотрит на парня несколько секунд, утихомиривая кипящую ярость и обиду, и говорит: — Если что-то случилось, я могу тебе помочь. Серьезно, Дайшо, — а потом добавляет: — То, что Куроо считает тебя саркастичным ублюдком частично правда, конечно… — Полностью правда, — перебивает его Сугуру, и это уже прогресс, вообще-то. — Полностью правда, — соглашается Оикава, — но все же ты остаешься человеком. И если что-то… — Я понял тебя, — устало говорит Дайшо и вновь машет рукой. Тоору уверен в двух вещах. Первая, что пришедшее сообщение на телефон от Иваизуми. Вторая, что Дайшо точно что-нибудь выкинет. И оба эти факта сбивают с толку. Он оставляет яблочный пирог рядом с кроватью, надеясь, что за пару часов его отсутствия ничего не произойдет, а потом идет прочь из комнаты. «Я никак не могу выбрать шторы для квартиры». Оикава сжимает телефон и выдыхает. На улице чистят снег и температура уже перевалила за ноль. Совсем немного, но что есть. Наверное, Тоору похож на бездомного преданного пса, которого пнули под живот, оставив на обочине, а он все равно решил вернуться к хозяевам. Оикава морщится, кривит губы и бормочет «да ну нахер». Хозяин, блять. *** Иваизуми ставит перед ним чашку с чаем, после открывает праздничный торт. Оикава молчит и тупо разглядывает собственное дрожащее отражение в карамельно-коричневом отражении чашки. Неожиданно приходит мысль позвонить в «Скорую» и сказать о своем сердечном приступе. Хотя, вряд ли кто оценит. Он делает глоток и ожидаемо обжигает язык. Конечно, Иваизуми сам по себе дыру в груди проделать может, но молчаливый и предлагающий поужинать Иваизуми вообще выбивает почву под ногами и мысли из головы, оставляя там пугающее ничего. В глазах Хаджиме нет ничего кроме налета любопытства и отголоска равнодушия, в которое переплавились чувства, но Оикаве кажется, что он видит в них липкую жестокость. Как выпутаться из этого, он не знает. Вместо того, чтобы встать и поинтересоваться, какого черта происходит, Тоору прокашливается и неловко придвигает к себе кусок торта. Потрахаться они всегда успеют. Поговорить?.. Кажется, вряд ли. Разбавленная тикающими часами тишина заполняет легкие Оикавы чем-то свинцовым. Ему кажется, что ему прострелили сердце. Что-то подгнивает внутри, и Тоору морщится от боли, которой на самом деле нет. Он греет неожиданно замерзшие пальцы о чашку и из-под опущенных ресниц наблюдает за Иваизуми, читающего конспект. Ему до отчаяния в больной голове хочется спросить о какой-нибудь ерунде, но они же больше даже не друзья. Они непоймикто друг другу. Неяркий свет на кухне глушит все мысли на стадии «а что если». Почти уютная тишина, если бы не осознание, что это все наигранно-чужое. Оикава крутит чашку в руках. Какой же это кошмар. Время ничерта не сглаживает. Все только заостряется до такой колкой остроты, что обрезаться можно просто глядя. — Что, — Оикава запинается. Иваизуми переводит на него взгляд. Нечитаемый и незнакомо-родной. Тоору раздрабливает на осколки дорогой разбитой вазы, когда-то выставленной в зале какого-нибудь доисторического музея. Это не больно, на самом деле. Это убивающе, на самом деле. — Что учишь? — в итоге говорит он. Иваизуми, видимо, тоже понимает, как это звучит. Приподнимает уголки губ в усмешке и говорит: — История. А потом прижимает его к шершавой стене, и статичный бледный свет неожиданно яркий и обжигающе холодный. Оикава чувствует, что потерялся. Он запрокидывает голову и неровно выдыхает, пока Иваизуми прикусывает кожу у него на шее. Что-то молоточками отбивает свой ритм у него в груди, и Тоору подозревает, что это не сердце. Потому что-то уже давно перестало ровно биться. Хаджиме утягивает его в комнату и Оикава жмурится до фейерверков перед глазами, пока темнота не захватывает их. Никогда не влюбляйтесь. Лучше сдохните, как последний герой на войне. *** — Почему клубничный торт? — тихо спрашивает Оикава. Ему безумно холодно, дрожь подбирается куда-то к горлу молчаливым «опять». Иваизуми зевает, но продолжает мерно одеваться. — Твоя сестра покупала такой на твое десятилетие, — отвечает он, перед тем как выйти из комнаты. Глаза Оикавы распахиваются, и он резко поворачивается к уже закрытой двери. Острый нож, что подарил Тоору своему лучшему другу-парню-в-которого-он-влюблен, когда сказал впервые я влюблен в тебя, вонзается прямо между позвонками, доставая, кажется, до сердца и проходя насквозь. Оикава слышит, как закрывается дверь снаружи и только тогда выдыхает. Как же жестоко, Хаджиме. Как жестоко. *** Дайшо нет в общаге. Оикава орет на Куроо и поднимает на уши добрую половину второго курса. Но это не отменяет отсутствия Сугуру в их общежитии. Куроо огрызается, что этот парень, вообще-то, уже не маленький. Надумал свалить в ночи, так пускай. Оикава смотрит на него около семи секунд. Тишина оглушающе звонка. Бокуто мнется на пороге, хмурясь и бормоча что-то о глупости. А потом Тоору скалится. Его кулак с размаху впечатывается в острую скулу Тетсуро. Тот от удивления даже ничего не говорит. Оикаву тошнит ото всей этой картины. — Он наш друг, Куроо, — сухо говорит он. Костяшки пальцев неприятно ноют, но мрачное удовольствие от того, что тот молчит, не покидает его. А потом хлопает дверью и быстрым шагом выходит из общежития. Хорошо, что сегодня дежурит этот охранник, которого запросто можно подкупить. (и которой пьет в день больше, чем Оикава выпил за свою жизнь) *** Двадцать второго февраля Дайшо пишет объяснительную на имя директора. Оикаву трясет добрых полчаса. Дни бесконечной радиотишины затянулись, его нервы оборвались дешевыми нитками и остались беспризорно висеть где-то в распоротой груди. — Извини, — говорит Сугуру, — так надо было. И Оикава почему-то верит ему. *** Куроо и Дайшо ругаются так, что у Оикавы уши закладывает. Неизвестно как они еще не попытались подсыпать яд друг другу в еду, потому что уровень ненависти в этих ребятах превышает допустимую дозу в двадцать раз. *** Иваизуми пишет о кофейне, открывшейся около его университета. Оикава стискивает телефон в неожиданно замерзших пальцах. Дайшо хмыкает и зачеркивает двадцать пятое февраля в календаре. У него заживает разбитая (угадайте кем) губа и он то и дело морщится от лишней ухмылки-улыбки. Может, все возвращается к привычному Аду по касательной линии, думает Оикава, а потом громко говорит: — Сейчас я пойду и куплю алкоголь, потому что сегодня пятница, а следующие два дня у меня внеплановые выходные. И тренировок нет. — Ага, а потом ты разобьешь себе голову об трубу, поспорив с Бокуто, — Дайшо закатывает глаза. Голос у Тоору чуть дрожит. Он вспоминает о гребаном клубничном торте, о чае и почти что уютной кухне. Злость в нем вышибает все двери самообладания и благоразумия. Он продолжает: — А потом мы напьемся. Я выпью очень-очень много алкоголя, как тот охранник по вторникам, и если я умру, это будет случайностью. Большой и счастливой. Дайшо машет открытым маркером. У него заметно блестят глаза. Он говорит о том, что ему нравится такой поворот событий. Куроо смотрит на Оикаву так, словно в его плане есть определенные изъяны. И, в принципе, он прав вообще-то. Но Оикаве плевать. Февраль проваливается с феерическим треском, оставляя выжженное почему на коже.