если этот год кончится

Оикава крутит карандаш в руках и игнорирует головную боль. Сегодня десятое марта, вторник. Неплохой день, надо сказать. До утра он делал отчет, о котором благоразумно забыл, а после ругался с Куроо. Угадайте из-за кого. На улице почти тепло, так что Тоору просто надеется, что не простынет внезапно к началу следующей недели. Грубо говоря, у него просто нет времени на болезнь. Рядом с ним сидит Дайшо. И Оикава думает, что лучше бы не сидел. Он думает, что Сугуру из стали переплавляется в стекло и к черту физику. Он думает, что Даичи вроде в городе. Он думает, что что-то не так. Потом раскрывает тетрадь ближе к концу и зарисовывает профессора. Наверное, родись он в другой вселенной, то мог бы пойти в художественный университет. Оикава смотрит на Дайшо и кривится. Конечно нет. После пары он набирает номер Даичи. *** — Ты серьезно полагаешь, что с этим парнем может что-то случиться? Оикава улыбается официантке и считает до десяти, дабы не сорваться. Он как умирающие киты, и это, пожалуй, дерьмовое сравнение. — Да, Даичи, я серьезно полагаю, что с этим парнем, — Тоору вяло ковыряется ложкой в мороженом, — может что-то случиться. Сугуру, конечно, обаятельный и чаще всего ведет себя как последняя мразь, но это не мешает Оикаве считать его неплохим парнем. Ну, или плохим. По настроению, как говорит Куроо. — Слушай, — Даичи знает Оикаву достаточно, чтобы вроде бы понимать, когда все серьезно, а когда не слишком, но сейчас Тоору злится и расстраивается, потому что никто не понимает, — Дайшо достаточно взрослый, чтобы уметь выбирать. Он жив, а если он жив, все в порядке, нет? Оикава не знает, как объяснить понятие не в порядке. — Если бы Сугавара внезапно исчез на несколько дней, — за окном, кажется, начинается снег. Тоору почти расстраивается, потому что март вроде. Да и он без шарфа, которому уже лет пять. Он старый, слегка выцветший и от синего цвета там осталось одно название. Зато его подарил Иваизуми (посоветовавшись с сестрой Оикавы, конечно). Печально это все. — То неужели бы ты оставил все как есть? Не стал бы беспокоиться за него и прочее, — он отворачивается от окна и с улыбкой принимает свой заказ. Официантка мило улыбается. Одни улыбки кругом, только подумайте. — Есть тонкая разница, — упрямится Даичи. Почти удивительно, между прочим. — Нет, блять. Нет никакой разницы, — Оикава вскипает мгновенно. Сердце словно разрастается в груди, становясь тяжелее и громче. Усталость царапает затылок чем-то острым, словно собираясь разодрать ему голову к чертовой матери. Он нервно и тихо смеется и устало трет виски. Стоит, наверное, высыпаться по ночам. — Хорошо, — Даичи вздыхает. Оикаве чудится не то ветер, гуляющий в ледяных вершинах гор, в этом вздохе, не то вековая усталость. Что лучше он не может решить, — я поговорю с некоторыми людьми. Если что и Дайшо там появится, я тебе позвоню. Тоору кивает. — Как Сугавара? Слышал, что его учеба в медицинском идет неплохо, — он понимает, что поесть следует, но аппетита как такового нет. Он некстати думает о смене в баре. Эта мысль противно липнет к коже, и Оикава тупо трет запястья, пытаясь действительно слушать рассказ Даичи. Мороженое почти растаяло и превратилось в однородную фисташково-шоколадную массу. Рядом стынет кофе и стоит небольшая тарелка с салатом (конечно нетронутым). Идеальный обед. — А Иваизуми? — Савамура делает глоток зеленого чая и с легким любопытством смотрит на Оикаву. Тот чувствует, как замерзает внутри. — Прекрасно, — ровно говорит он. Получается достойно. На уровне никогда-не-говори-со-мной-об-этом и пожалуйста-поговорим-об-этом. Оикава почти готов похвалить себя за это безразличие в голосе. Почти. Давайте напишем слезливую открытку в стиле восьмидесятых и отправим её гулять по миру. В никуда, проще говоря. Даичи делает вид, что не замечает руку Оикавы, сжатую в кулак. — Знаешь, — говорит Савамура с улыбкой, и его слова звучат как приговор: — Говорят, лебеди любят только однажды. *** Весь день шестнадцатого марта стягивается вокруг Оикавы каким-то тупым кольцом. Кислорода все меньше, усталости все больше. — Эй, я сегодня в тот торговый центр, — весело говорит Куроо, потому что Кенма приезжает на следующей неделе и от одного только напоминания об этом Тетсуро кажется, что вокруг распускаются цветы. Хотя на улице уже несколько дней температура чертовски низкая и точно не до цветущих полей, — тебе что-нибудь захватить? Оикава неразборчиво бормочет «лекарства, да побольше» и приподнимает голову от подушки. Он уверен, что его грудную клетку разорвало чем-то вроде ядерной бомбы. Легче от этого знания почему-то не становится. — Это само собой, — Куроо возвращается к конспекту, и тишина ненадолго обнимает Тоору за плечи. Бокуто приходит через полчаса с малиновым пирогом. — Акааши, — громко говорит он. Оикава, только заснувший непонятным мутным сном, резко поднимается на кровати и ударяется лбом о перекладину второго яруса. Куроо давит смешок. Котаро воодушевленно продолжает: — Может приехать к нам в мае! Тоору трет переносицу и думает, что сейчас размажет этот пирог по его голове. Он даже говорит об этом вслух, но Бокуто, кажется, окрылен идеей увидеть Кейджи настолько, что мрачная и липкая обреченность Оикавы его не задевает даже по касательной. Тупая боль в затылке медленно растекается по всей голове, от чего Оикава заваливается обратно на кровать и слушает возбужденную болтовню Котаро словно фоновый шум помех из радио. Два года подобного вошло в привычку. — Ты так окрылен этим, — безэмоционально произносит Оикава, — словно он внезапно решит поступать сюда. — Еще бы, — Бокуто улыбается так ярко, что Тоору закрывает глаза. Мало ли ослепнет, — это же Акааши, мы с ним редко видимся, между прочим. — Вы не встречаетесь, — мрачно обрубает Оикава. — Ты с Иваизуми тоже. Конечно, Бокуто говорит это без задней мысли. Конечно, Тоору не идиот, чтобы не понять подобного. Но внутри словно сцеживается что-то вязкое и пустое нечто, заполняющее его до краев. Это почти смахивает на боль, но Оикава не уверен, если честно. — Правильно, — задумчиво говорит он, потому что черт, это правда, — правильно. Вот и учись на моем примере, как неправильно это может быть. А потом как в гребаной трагикомедии у него звонит телефон. Ладно, бог, ты выиграл. Бокуто качает головой и кажется немного расстраивается. То ли от такой резкости, то ли от собственной глупости. Оикава все равно не считает его хуже от этих слов. Оикава вообще никак сейчас не считает. Он поднимается с кровати и думает, что у него явно повышенная температура. Дело дрянь, на самом деле. Настолько дрянь, что что-то незаметно-острое, тонкое, как игла впивается куда-то под сердце. — Я куплю тебе тот новый роман, — говорит ему Куроо, — и что-нибудь из лекарств. У тебя нет температуры? — Есть, кажется, — бормочет Оикава. Он вообще болен всю свою жизнь. *** Около десяти он курит на балконе. Вообще-то температура почти минусовая (а может и не почти), так что не стоит в одной футболке и штанах стоять на чужом балконе и курить. Слово чужой Оикава въедливо повторяет раз двадцать, пока оно не затирается на языке. Ему холодно. Не снаружи, потому что у него температура и жарко настолько, что он почти плавится и оседает на пол бесформенным ворохом тряпок. — С каких пор ты куришь? — Иваизуми встает рядом. Это не то рядом, когда Оикава мог спокойно положить голову ему на плечо и подремать. Даже не то, когда они расставались. Между ними какая-то дистанция в сотню световых лет. Забавно, если так подумать. — Считай, что просто отвлекаюсь, — говорит Оикава. Его вещей в этой квартире не так много. Что-то из одежды, зубная щетка и по мелочи. Если подумать, однажды, будь они нормальными, это могла бы быть их квартира. Их дом, в который бы они возвращались по вечерам. Хорошо, что ему больше подобное не снится по ночам. — Кстати, помнишь наше знаменитое лето, — в голосе Иваизуми какая-то знакомая улыбка. Оикава замирает, стекленеет и ему выбивает почву из-под ног. Он затягивается, чтобы действительно занять рот. Потому что Ива-чан, мы поделили восемнадцать июней, июлей и августов между собой, о каком конкретно лете ты говоришь? Тоору хмурится. Сигарета кончается быстро, но идти обратно в комнату нет желания. Он переминается на холодном полу босыми ногами и смотрит на Хаджиме. Когда они расстались, Оикава превратился в гулкое ничто. Он гадал, а доживет ли до следующего Нового Года? Когда они расстались, хотелось скулить и латать дыру в груди ржавой иглой, растравляя ее еще больше. Когда они расстались, Оикава верил, что справится. (может даже полюбит) Как оказалось, зря верил. — Хочу съездить в одно место, — говорит Иваизуми, — туда, где мы разбили палатки и почти заблудились. Помнишь, какая ослепительно-зеленая вода стояла в реке? Наверное, неправильное место выбрали. Оикава смеется. Получается грустно и глупо. Под ребром саднит, но Тоору мастер в игнорировании подобного. Он поджигает новую сигарету и смотрит на серый город вокруг. — А как того дедушку звали? — зачем-то спрашивает Тоору. — Так, — Иваизуми замолкает, явно отряхивая старые воспоминания от пыли, выгребая их из-под завалов настоящего, — Рен-сан? — Рей-сан, — смеется Оикава и неловко прислоняется головой к его плечу. Жизнь словно режут на нелепые кадры, обнажая проржавелый, почти разрушившийся каркас, в центре которого, вы не поверите, когда-то стояли они. — Точно, — задумчиво говорит Иваизуми. Тоору невпопад думает, что дым, наверное, впитается в одежду, а однажды и в кожу, куда-то глубоко-глубоко. И почти достигнет илистой темноты, где скрывается все самое тайное, изломанное и вскипевшее. (или выкипевшее) — Если съездить туда еще раз, — бормочет Хаджиме, и это напоминает Оикаве о веселых деньках, когда разморенные солнцем и тренировками, слишком уставшие для полноценных разговоров, они сидели так рядом, слушая прерывистое дыхание друг друга и смятое бормотание, почти беззвучное и неосязаемое. Оикава улыбается и прикрывает глаза. — Как думаешь, он еще жив? — Иваизуми зябко ведет плечами. Тоору поднимает голову с его плеча. Излишек этой чертовой нежности-любви сцедить бы куда-нибудь, да продать как можно дешевле на рынке. Потом он отворачивается и вновь тоскливо смотрит на город, докуривая сигарету. Да, думает он, а живы ли мы, о которых сейчас ты говорил? — Сколько лет прошло, — в итоге отвечает Оикава и замолкает. Иногда лучше научиться курить и приучить себя к мысли, что иногда сумеречные дворики превращаются в бесконечные седые вокзалы. — Знаешь, — говорит Тоору и чувствует усталость. Он неожиданно думает о таблетках, которые должен был купить Куроо. И о собственной температуре. И еще о чем-то назойливом и прилипчивом. Сосредоточиться не получается, и потому Оикава как-то ломано говорит, в полутьме глядя на Иваизуми: — А ведь лебеди любят однажды. (это та самая правда, которая, кажется, работает и в человеческом мире) (и от которой хочется сбежать) *** Двадцать пятого марта они сидят в кафетерии университета. У Дайшо огромная царапина под глазом. Оикава смотрит на него немигающим взглядом где-то три минуты, пока Сугуру не ведет плечами, стряхивая его взгляд с себя. — Какого черта, Дайшо, — мрачно чеканит Тоору. У него болит голова и чертова болезнь вцепилась в него умирающей кошкой. Но еще у него смена в баре начинается через несколько часов, так что времени особо рассиживаться нет. «Как насчет того нового чая с апельсиновым вкусом?» Тоору тупо смотрит на телефон, пока Дайшо так внушительно молчит, что лопаются барабанные перепонки. Серьезно, это, наверное, фирменное издевательство. «ты же знаешь. лучше с клубникой». — Так что? — повторяет Оикава еще раз. Дайшо морщится. Отпивает свой латте и говорит: — Я в норме. Я жив. Все прекрасно, Оикава. «Попробую найти». Тоору качает головой, но желания спорить нет никакого. «договорились Ива-чан» В кафетерии тепло и пахнет горячим шоколадом. Чужая болтовня льется отовсюду как патока и Оикаве немного душно от этого. От вертит в руках телефон, и неожиданная усталость придавливает его к стулу. — Я просто беспокоюсь, — мягко говорит он. Это большее, на что он сейчас способен. Дайшо спокойно кивает. Отсутствие реакции для него вполне нормальное явление, поэтому Оикава просто надеется, что он хотя бы услышал его. — Я же говорил тебе, — неожиданно начинает Сугуру, отпивая латте и вчитываясь в какую-то книгу о физике, — что если будет все совсем плохо, я тебе скажу. Тогда почему, давится Оикава, твой свитер такой измятый, взгляд остекленевший и на щеке эта ужасная длинная царапина? — Надеюсь, — вздыхает он и поднимается из-за стола. Дайшо смотрит как-то равнодушно и кивает, мол, увидимся. В аптеке Оикава покупает пачку презервативов и аспирин. Неплохой набор, думает он, набирая номер Бокуто, с ним можно даже в апокалипсис выжить. Котаро сообщает, что Кенма все же приедет ближе к началу апреля, потому что в его университете какие-то неведомые проблемы, и что Куроо очень опечален этим. — Передай ему, что если он от горя решит съесть тот набор печенья, то грустить ему придется не слишком долго, — Бокуто смеется и обещает предупредить его. В метро он сталкивается с Даичи и Сугаварой. Нелепая встреча, на самом деле, потому что знаете, они могли бы быть такими же счастливыми, как эти двое. Но не в этой вселенной, думает он, улыбаясь тупой улыбкой. Коуши даже вздрагивает и его взгляд становится внимательнее, словно забираясь под кожу и надрезая скальпелем сердце. Потом Оикава вспоминает о человеке, который мало-помалу превращается в стеклянную статуэтку, такую же выточенную и равнодушную, и резко спрашиваясь, едва обменявшись неловкими приветствиями: — Что насчет Дайшо? Даичи вздыхает. Почему вокруг него вздыхают все? — Ни в барах, ни со странными личностями, нигде. Понимаешь о чем я? Он в порядке, правда. Отбой, выключай свой локатор неприятностей и тревоги, — Даичи даже бодро улыбается. Тоору злится. Над его головой звучат слова о прибытии поезда и разносятся гулким эхом над головой. Да к черту. Может, он действительно просто ошибся. Может, лебеди влюбляются не один раз. Может. — Хорошо, — кивает Оикава, хотя ничего н-е-х-о-р-о-ш-о. — Увидимся, — улыбается Сугавара, — если будет нужна помощь, всегда можешь позвонить нам. Тоору уходит без всяких прощаний. Дурная привычка. (угадайте от кого) *** Последний день марта, тепло распространяется по городу и путается солнечными лучами в волосах. Оикава чувствует себя достаточно спокойно, чтобы не начать нервничать из-за очередной пропажи Дайшо или странного «Как насчет алкоголя?» от Иваизуми. Шарф отправляется куда-то на одну из полок до лучших времен. От него до сих пор пахнет мятным (и мятым) январем и не то старостью, не то памятью. Разбираться не хочется, хочется просто спрятать его. — Куроо, слушай, если я пасую тебе, ты прыгай немного выше, хорошо? — говорит Оикава после тренировки. У него чертовски побаливает колено, которое он поцарапал три дня назад в метро. Тупая мысль, что надо купить мазь и бинт преследует его все эти три дня, ровно как и увещевания Бокуто на эту тему. — Ты не боишься, что если я прыгну выше, то поймаю мяч лицом? — смеется Тетсуро и открывает бутылку с водой. — Не боюсь, — Оикава закатывает глаза и усаживается на лавочку, морщась, — просто кое-что изменю в пасе, чтобы тебе как раз было бить. Вот и все. Бокуто вытирает волосы и весело говорит: — Индивидуальный пас этому парню? — Куроо шутливо бросает в него свое полотенце. — Ну, — задумчиво тянет Тоору, — можно и так сказать. Через год нам предстоит много работы, третий курс, на нас равняться будут. Бокуто заявляет, что самодовольства у Оикавы не занимать, хоть ложкой черпай. Куроо поддакивает и делает страшные глаза. — Сами-то, — фыркает он в ответ и поднимается, — на первокурсников так временами смотрите, что мне их пожалеть хочется. Он пишет «давай шампанское, давно не пил его» и вздыхает. Дайшо все еще нет. И это осознание смыкается вокруг его шеи каким-то удушливым кольцом. Куроо и Бокуто спорят о том, в каком магазине сегодня наибольшие скидки, и Оикава неожиданно думает, что это почти его идеальная вселенная. *** На часах почти десять, когда Оикава заканчивает читать тот роман, купленный Куроо. У него болят глаза, колено и чуть-чуть голова. Иваизуми (и шампанского) все еще нет дома. Дома. Тоору сбивается на это слово так обыденно-ожидаемо, что сам не замечает этого поначалу. Потому что ему тепло сидеть на этой кровати с распахнутым балконом и легким светом от ламп на стенах. Потому что на нем свободные штаны и футболка, в которых он ходит только здесь. Потому что это место иногда собирает его по частям, а потом отбирает все, отсеивает в сторону. Вот бы перегореть, думает Оикава, прислоняясь головой к стене. Нестерпимо хочется спать. А потом он слышит, как в двери поворачивается ключ, и как-то естественно поднимается с кровати, зевает и выходит в коридор, чуть щурясь. И замирает. На полушаге, на выдохе и на обрыве сердечного ритма просто останавливается и смотрит на Иваизуми. Тот склоняет голову набок и чуть хмурится. Какой-то глупый эффект присутствия, черт возьми. — Привет, — говорит Оикава просто чтобы что-то сказать. Хаджиме опускает взгляд и снимает куртку отточенным движением, как будто это нормально. Вот бы перегореть, думает Тоору, когда Иваизуми прижимает его к стене и кусает куда-то в ключицу. Не больно, конечно, но Оикаву прошибает током мгновенно. А потом Хаджиме отстраняется и чуть улыбается. — Привет, — кивает он и относит пакеты на кухню. Оикава тупо смотрит в стену напротив и зачем-то считает количество цветов на обоях. Пустяки, думает он, все в порядке. А потом понимает. Перегореть не получится. А сгореть запросто. — Прекрати мне стенку взглядом протирать, иди сюда, — говорит Иваизуми. В голосе нет нежности. Оикава усаживается на мягкий стул и непроизвольно зевает. Колено противно ноет, и он хмуро трет его пальцами. Ни бинтов, ни мази. Зато презервативы есть, как же. Веселые реалии жизни, приветствуйте. — Потянул ногу? — неожиданно говорит Иваизуми, и Тоору окатывает водой от его голоса. Он привык молчать. Потому что чаще всего они просто молчат без всяких разговоров. (спаси господи заговорить о прошлом, голову вскрутит что-то отчаянное и глухое, поэтому Оикава не хочет говорить вообще ни о чем) — Как всегда, — зачем-то с вызовом отвечает он. Как всегда, Ива-чан, ты же знаешь. Каждый год стабильно что-то с левой ногой приключается. Ну, с тех пор как мы в четырнадцать случайно попали в аварию и я чуть не сломал себе ногу. В этот раз лишь поцарапал в метро, а на тренировке растянул. Он проговаривает это в своей голове, пока Иваизуми смотрит на него каким-то неправильным взглядом. Если так подумать, то у них все неправильное. И Оикаве чудится я скучаю в чертовом взгляде Хаджиме, и у Тоору перехватывает дыхание почему-то. А потом неожиданно звонит телефон в этой наступившей тишине. Иваизуми медленно моргает и как-то резко распрямляется. Тоору чувствует себя чересчур живым, и от этого больно. Телефон звонит второй раз. На часах без двух минут одиннадцать. Что-то мутное поднимается к горлу, и Оикава пытается начать ровно дышать. Он чувствует, что что-то не так, настолько не так, что это ломает все. (и всех) — Алло? — говорит он в трубку, разглядывая бутылку шампанского. — Тоору, — хрипло говорит Куроо, и он сразу поднимается. Вцепляется пальцами в деревянную столешницу и ждет приговор, — Дайшо в больнице. Все очень серьезно и очень херово, — Оикава смутно слышит голос Бокуто и даже различает истерические нотки в его интонации. Или уже в своей. Он не уверен, на самом деле, говорит он или молчит. (его идеальная вселенная дала трещину)