аутласт

в конечном итоге остается лишь один вопрос: "почему я?". все, что чоромацу задавал раньше (из серии "ты что, извращенец?", " за какие грехи?" или "ты сумасшедший?"), со временем отпали сами собою за неимением смысла. руки его давно не держат, а дышать и подавно нечем – он утыкается лицом в подушку, тяжело дыша через рот и боясь с очередным грудным вздохом сорваться на стон. он начал искать оправдания брату потом: большой уже мальчик, девушки нет, денег на проституток тоже, рука тем более не панацея, а хочется, это ведь естественная потребность молодого организма. в таком случае он даже молодец, так долго держался. странно, что они все еще до этого не опустились, но рыба гниет с головы, а отношения между братьями – со старшего. под диваном валяется красная худи, но снять с себя штаны целиком осомацу поленился (или слишком торопился), стянул до колен вместе с трусами и решил, что на этом хватит. зато чоро он раздевал в обратном порядке: белье со штанами ушли в первую очередь, а толстовка всё еще висела на нем, и осомацу это раздражало. приходилось задирать ее, чтобы оголять брату спину, а это лишние телодвижения, на которые у него и так не было сил. его это всё тоже выматывало, знаете ли. сколько бы времени ни прошло, а чоромацу всегда вырывался поначалу, и его укрощение требовало некоторой грубости от старшего. одна пьяная просьба подрочить и бесконечное (уникальное) снисхождение чоромацу к брату – сначала в качестве шутки, а потом снежным комом и до самого конца, до встречи с неминуемым и его признанием желанным. сначала чоро оправдывал это доверием, сейчас это больше походило на ненависть. у этого читера теперь было всё – смазки, презервативы, бесценный опыт, всё как у людей. осомацу растягивал его пальцами, создавая иллюзию заботы о ближнем своем, и неважно, что чоро был уже в такой кондиции, что лучше уж сразу член. пальцы в заднем проходе – это неприятно и унизительно, а от члена хотя бы удовольствие получать не стыдно. проебавший все деньги в пачинко, подвыпивший и расстроенный, заливающий что-то про "ты самый важный" и безвозвратно разочарованный во всём. чоромацу сначала ездит по ушам, матерится и тащит за шкирку, а потом гладит по волосам и гонит ложиться спать. затем впервые поцелуй в губы – мокро и неумело, а у чоро впервые по всем параметрам. его первый поцелуй крадет его старший брат. первый секс, впрочем, тоже. осомацу не в духе – входит резко, не гладит, не целует. сжимает бедра руками, чтобы брат не ерзал особо, и только лишь задирает на нем худи, находя удовольствие в рассматривании этой спины. в том, как ходят лопатки под кожей, как очерчивается позвоночник, изгибаясь под каждым толчком всё сильнее. если осо не изменяет память, то где-то на шее и плечах должны были остаться неровные засосы от прошлого раза. тогда он был ласковый и трезвый, тогда было лицом к лицу и море нежности с грязными разговорами. сейчас не до этого, сейчас – только синяки на ягодицах, если очень постараться. чоромацу психует и начинает стонать: да, ему нравится именно так, к черту все ваши слюни во рту, меньше слов – больше дела. коленно-локтевая, выше задницу, ниже лицо. осомацу дышит тяжело, надрывно и вдалбливается с каждым движением всё быстрее, вбивается членом почти что со злостью и лыбится, зная, что брат под ним сейчас кончит без рук. пальцы чоро вжимаются в подушку возле собственного лица; он прикусывает наволочку, теперь боясь, что стоны сменятся словами. быстрее, сильнее, жестче, еще. он утешал себя тем, что если не он, то на этом месте, под осомацу, останется кто-то еще; что он должен принять весь удар на себя, чтобы остальные могли жить спокойно. но это ведь такой бред, да? чоромацу всё еще задается вопросом, почему именно я, и думает, что был бы совсем не против посмотреть, как осомацу будет засаживать тодо по самую глотку. или выебет карамацу, а тот и рад будет. кстати, ичи был где-то совсем рядом, на заднем дворе, а джуши всегда мог вернуться домой в любую секунду. могут ли они вообще представить себе такую картину: налившийся кровью член осомацу, легко входящий в хорошо растянутое, краснеющее и истекающее смазкой кольцо мышц – анус их третьего по старшинству брата. эту песню из его долгих мучительных стонов, усталого шипения осомацу и отвратительно пошлых шлепков яиц об бедра. ичимацу, наверное, бы блеванул. чоро и самому сперва блевать хотелось. после первого раза рыдал как девчонка, боялся встать и вздохнуть полной грудью, не знал, как смотреть осомацу в глаза и с какой крыши идти бросаться. почему я, почему я, почему я; у джуши самое хорошо сложенное тело, а ичи бы вообще не брыкался, бери не хочу. тодо можно нарядить в девчонку и не чувствовать себя хотя бы геем – видимость того, что тебя возбуждает противоположный пол. хотя, наверное, это далеко не самое страшное, твинцест будет посерьезнее мужеложства. осомацу проводит вспотевшей ладонью по выгнувшейся перед ним спине, забираясь под плотную зеленую ткань, кончиками пальцев доставая до загривка и обратно, к ягодицам и бедрам, которые ему хочется бить. ему хватает одной лишь этой мысли – представления того, как он ударяет чоро, а тот просит еще – для того, чтобы кончить на последнем, самом глубоком толчке. жалеет, что за каким-то хером натянул на член резинку и вся сперма осталась в ней; ее место – в и на заднице чоро. тот затихает и падает на диван всем телом, стоит старшему лишь выпустить его из рук. и как давно тот кончил, осомацу даже не знает: только лишь сейчас заметил перепачканный живот и покрывало под ним. маленький, хороший, самый лучший, самый важный. осо избавляется от презерватива, подтягивает штаны и садится рядом, в порыве рвущейся из глотки нежности целуя чоромацу в красное от его пальцев бедро. кожа такая горячая, что мокрые губы моментально сохнут. глаза у чоро закрыты, но осомацу проверяет – сухие, значит не ревел. чоромацу будто чувствует на себе его взгляд и совершенно по-идиотски смущается, натягивая толстовку ниже, но в положении лежа это удается только с кряхтением. старший усмехается по-доброму, поднимая брошенные шмотки с пола. чоромацу, открывая глаза, смотрит в его исчезающую в дверном проеме голую спину с любовью.