аутласт

привычная реальность валится в тартарары, когда чоро осмеливается задать себе самый главный вопрос: "почему ты?". он уверен на все сто, что ответа на него не получит никогда, потому что всё это не связано с предпочтениями, желаниями или какой-то логикой; всё это насмешки судьбы, по воле которой их шестеро и они близнецы, и пути господни – те самые, что неисповедимы. он отпирается, потому что попросту боится; это сущее безумие, весь дом полон братьев, даже мама гремит посудой на кухне, но осо упрямо тащит его наверх, крепко сжимая ладонь чоро в своей – эти нежности он освоил совсем недавно. чоромацу оглядывается назад и всё еще ворчливо причитает, пытаясь остановить придумавшего что-то старшего. ему кажется, что остальные заметили нечто неладное, еще когда осомацу прожигал третьего брата взглядом, пока они все вместе сидели в гостиной. что у осо в голове творится, для чоро загадка; он с его сердцем разобрался-то считай, что только вчера. на чердаке один лишь хлам, сюда только ичи со своими котами и может сунуться, но для чоромацу это нихрена не аргумент. то, что разгоняет у осо адреналин по венам, у него самого вызывает лишь панику, заставляющую кровь леденеть, а пальцы – дрожать. но осо держит его за руку так крепко. с каких это пор безрассудство передается половым путем? он легко подталкивает чоро к стене, и тот заранее готов давать отпор и держать оборону, но в самый последний момент осо дергает его обратно и оказывается спиной к стене сам, тянет чоро за руку вниз и копается в ширинке собственных штанов. чоромацу хочется вопить и драть отсюда, со сраного чердака, но у осо на губах такая шальная улыбка, что он сам себе начинает искать оправдания. рациональность включается совершено некстати: куда меньше шума и времени уйдет на то, чтобы отсосать старшему брату, чем ругаться с ним и вырываться. осомацу озвучивает свое желание вслух, и чоро едва ли не вслух воет от удушающего количества пошлости в его голосе, которая действует на чоро как транквилизатор. сила воли исчезает, будто ее у него, гордого и принципиального, никогда и не бывало. чоромацу послушно опускается на колени, шумно сглатывая и ведя головой навстречу гладящей его по волосам руке. он фокусирует взгляд на кромке алой толстовки перед глазами, и даже сейчас всему есть объяснения. красный – это любовь и сила, и чоро любит своего самого старшего брата до истинного безумия так сильно, что слишком. он никогда бы не стал и слушать карамацу или кого-то из младших; всё дело именно в осо. он старший, главный и трогать его – это прикасаться к чему-то действительно стоящему. если уж делать ставки, то ва-банк. чоромацу никогда бы не согласился на что-то меньшее; он знает, что достоин самого лучшего. он расстегивает молнию на чужих джинсах, находя член брата в полувозбужденном состоянии: тому для этого хватило одних лишь собственных (грязных) мыслей, и чоро боится сразу брать его плоть в рот, отсутствие опыта – страшная вещь. ему хочется ласки (так, чтобы красный отливал теплом), поэтому задирает на животе осо не первой свежести худи, проводя мокрыми от волнения ладонями по бокам, неторопливо целуя вдоль дорожки волос от пупка к паху, проводя по ней языком сверху вниз. чоромацу проверял все свои теории однажды. он под видом доведенного до белого каления свинством своих братьев человека шел собирать по дому вещи для стирки, пока собственные вопросы до боли пульсировали в голове. толстовки кары и тодо пахнут одинаково мерзкими парфюмами, джуши – насквозь пропитана потом и дорожной пылью, у ичи так вообще воняет не хуже мусорного бака. от запаха старшего брата чоро ведет – там всё и сразу, но именно это доводит до того, что чоромацу едва ли не в ванной принимается дрочить, сжимая в руках красную ткань. он думает, что сам для братьев скорее всего пахнет скукой и отчаянием. как максимум – свежестью, потому что он, в отличие от остальных, свои шмотки стирает почаще. старший тяжело вздыхает, стоит чоро лишь выдохнуть в опасной близости собственных губ от головки чужого члена. наверное, нужно быть смелее и не тянуть время; чоромацу всё еще страшится – он уверен, в его рот это не поместится. он сделал бы всё быстрее, если бы не утихающий в груди трепет: так хочется избавиться от него и перестать чувствовать себя слабаком, но чоро идет у своего бессилия на поводу и, обхватывая основание члена осо ладонью, медленно (с наслаждением) проводит по всей длине языком. собственное возбуждение кипятком от горла – и в низ живота. чоро хватает ума и не мечтать о большем: они братья-мать-твою-близнецы, и всё, что они делают друг с другом, ничто иное как преступление. но осомацу всё еще имеет привычку ворочаться во сне, забрасывая на рядом спящего третьего своего брата конечности. чоро в такие минуты кажется, что он без раздумий продал бы свои полжизни или тодо в рабство за возможность спать с осо в одной кровати вдвоем. они бы, наверное, тогда из нее не вылезали. но это с каждым днем всё больше походит на отношения: осомацу хватает брата за все нравящиеся ему места (задницу, коленки, ладони), пока никто не видит, а чоро засыпает с мечтами о другой жизни, боясь реального будущего. ему просто хочется не откусить брату член, поэтому он сперва старательно вылизывает его, чувствуя языком набухшие вены и жар тонкой кожи, но рука в волосах перестает быть ласковой. осо впивается пальцами в его затылок грубее и дышит – чоро не решается поднять глаз – всё громче. он просит чоромацу быть посмелее, и его голос звучит так густо и низко, что тот не смеет перечить. обводит мокрыми губами головку и заглатывает ствол наполовину, запуская свободную руку себе в штаны. со двора доносятся чьи-то вопли, внизу, в коридоре, тоже звенят голоса. чоро даже не в состоянии их отличить, его слух сейчас от и до завоеван всей той дрянью, что слетает у осо с губ. о господи, да, блять, боже, о да. их невозможно спутать, но чоро особенный. осомацу говорил ему об этом однажды, разглядывая так, словно видит впервые или они вовсе не похожи друг на друга. они все идентичны, но осо давит на младшего всем своим весом, не желая вставать с прижатого к дивану брата, и целует его куда-то в голое плечо, говоря, что родинка здесь есть только у него. пробирается пальцами к шее, их кончиками проводя прямо под линией роста волос – и парочка отсюда тоже. берет за руку и прижимается губами к остро выпирающей косточке на запястье, будто она тоже особенная. шрам от утюга чуть ниже локтя и снова россыпь родинок там, где больше ни у кого нет. осомацу коротко целует его в каких-то странных местах – под ребрами слева, в правое колено, внутри бедер дважды и на груди возле сердца. наверное, там они и есть, чоро к себе не приглядывается. он лишь бурчит, спрашивая, откуда осо так уверен в своих знаниях относительно тел других братьев. старший гаденько посмеивается и признается, что думал, что это он из них двоих более ревнивый. чоромацу давится слюной, но темпа старается не сбавлять – его диктует осомацу, держащий его за волосы и толкающийся в рот. глухой рык с полустоном, и член входит до самой глотки, мокрой, жаркой, тесной. этим ртом чоромацу потом младших братьев будет поучать и отчитывать, вот ведь забавно. ему трудно дышать через нос, и он перестает помогать осо рукою, вцепляясь ею в джинсы на его бедрах, а второй всё еще надрачивая самому себе с рваным сбивающимся ритмом. осомацу кончает брату в горло, а член потом даже и не торопится вынимать; чоро приходится отпихиваться от него после того, как кончает следом сам. финальным к тому импульсом становится сам факт принятия себя таким, каков он, чоро, есть – сидящим на коленях перед своим старшим братом и с его членом во рту, полном его спермы и собственной слюны. логичнее было бы выплеваться как следует, но чоромацу делает так, как хочется осо, несмотря на то, что тот молчит и еле дышит: он всё проглатывает и, по-прежнему не смотря осомацу в глаза, тянется за лежащим в куче старинного хлама куском ткани, чтобы вытереть руки и губы. вряд ли он сегодня будет ужинать. звуки во дворе уже походят на драку. осомацу, вместо того, чтобы подать руку и помочь брату подняться, плюхается прямо на скрипучий пол задницей, потому что ноги внезапно не держат, и целый метр ползет к чоро для того, чтобы навалиться сверху и поцеловать в губы, мешая ему застегивать штаны. глаза у осо светятся идиотизмом, безумием, счастьем и, кажется, любовью – чоро тут же жалеет о том, что решился в них заглянуть.