Golden Days

Чонгук устал от ходьбы. Осталось собрать вещи. Нужно лишь упаковать и забрать всё дорогое, а неисчислимо важное – сохранить в обете и на уровне с собой. Чувствовать, как чужое существование входит в жизнь и принимать это как обязательное, до страху необходимое – но вместо того, чтобы собирать каждую маленькую орбиту приятного из повседневности, он разделяет тихое и желанное им. Тэхён же ластится, дарит возмездие и сердечно обещает новый сезон жизни у любимых берегов. Они готовы дополнять друг друга, совсем не могут проходить мимо любых необязательных проявлений чувств; равносильно не выносят самоощущение без любых прикосновений. Прикипели, смешались в том, что люди боятся допускать между собой. Это зашло слишком далеко, теперь это слишком близко. Теперь это слишком забвенно. Так, ловя щекой контрастный контакт с его спиной, Гук начинает чувствовать себя всюду. Он знает о нём всё. Имеет право на трепетание заспанного голоса в полудрёме, потому что просто так засыпать нельзя, надо услышать подтверждение, что это счастье, а не иллюзия. Имеет право на расцарапанную кожу и острую недостаточность кислорода, сквозь влажный чувственный взгляд. Имеет право награждать новыми секретами и воссоздавать в нём последние клеточки себя: Тэхёну – можно. Тэхёну необходимо. Тэхёну забавно, потому что только младший может так погружаться в разбор их непонятного союза. Ким знает, что Лос-Анджелес подарит новое тепло, но убережёт ли он от уплаты? – это волнует больше всего. Если быть настолько счастливым сейчас, то что придётся отдать за это потóм? Спустя минуту он нарушает тишину ночи: — Нам нужно где-то остаться. Ты хочешь жить в одном месте, тогда почему бы не найти своё в Калифорнии? — Считаешь, что мои... приступы случаются из-за смены локаций? — больше себя, чем Тэ, спрашивает Чонгук. — Дорога и ты – это то, что спасает и сохраняет мой разум не таким затуманенным. Какие глупости. Дрожащая неуверенность давно испарилась. Нужно только уехать... Обязательно ехать, бежать. Всё замкнётся позади и не достанет, не достучится к вырвавшимся. Случилось незаметно. Новый город, неслышная тишина и чужие приветливые лица. Мелкие, ненужные слова, заглушающие округу, как треск и плавление в огромном костре. Привычный для себя городской хаос, кружащийся вокруг них. Неба так много, что взгляды тонут в его беспросветном величии и ищут облако, за которое можно уцепиться. Вечером они возвращают близкую сознательность. Тишина запеленала в родные объятия, затаилась в неощутимом дыхании, заполнила взгляды и утомила до беспомощности, до сна. Мысли спокойно дрейфуют в голове, устоявшиеся пониманием простой истины, что они пришли к моменту, когда в свои права вступает ментальность, а не простая физика. Насытившись телами, теперь хочется питать нечто похожее на душу – что-то более высокое и тонкое. Чонгук мостится на одеялах, не может найти удобную позу. Он не распускает скрепленный узел с рукой спящего Тэхёна и боится разбудить. Старший громко выдыхает, жмурится, притягивает к себе и погранично чувствует, что дошёл до странного ощущения покоя от одного изученного дыхания рядом. Это будто обрядовый акт заполучения всех земных богатств в унисон и обязательно разом. Скопом, разобранными мгновениями в фотографиях, повсеместными прикосновениями и чем-то тёплым, ощутимым только так, в редкие секунды полной тишины и единства. Чонгук блестит глазами, на что Ким улыбается и прижимает обе его ладони к голой груди. — Мы когда-нибудь говорили об этом? — получилось слишком басисто для выражения его настоящих чувств. — Зачем? — на выдохе мурлычет младший. Тэхён тянется к лицу и облизывается в сантиметре от его губ. Едва видя очертания напротив, шепчет на грани слышимого: — Я люблю тебя, Чонгук. Он бы замолчал в придыхании, если бы Чон начал умолять быть потише. Гук лишь приподнимает голову и касается носом его носа. Указательным и большим рисует под ворохом ткани сердце, очерчивает грудные мышцы, а подобравшись ближе к уху, заверяет, что давно не принадлежит себе – только Тэхёну. Возможно, стоит просто остепениться, остаться где-нибудь в уголках души. Время от времени перелистывать страницы воспоминаний, показывая друг другу нужду присутствия. Но течение дней несёт в неизбежное, самым странным проявлением которого является бесстрашие. Просветы настолько сроднились, что, кажется, жизни в мегаполисах вовсе и не существовало. Падают навязчивыми линиями на одеяла, волосы и даже кожу. От них теплее, но дискомфорт от света побеждает дремоту. — Как мило ты спишь. — Ким прикрывает глаза, зевает, когда Чонгук нехотя открывает один глаз. И младшему кажется, что за эту ночь он разучился говорить. На самом деле нужно только протянуть руку, доползти средним и указательным чуть выше и коснуться губ – Тэхён должен молчать после всего, что произошло. And I thought I should tell you How loved you are Just how loved you are Ким расслабленно улыбается, не гогочет и не шутит. Утыкается в руку, не давая возможности забрать, и прислушивается ухом к течению в ладони младшего. — Выглядит так, будто ты привязался к ней, как ребёнок к груди матери, — улыбается Гук. And if we are together We're going far — Почти... — просто Тэхёну становится хорошо. Он сводит брови, выводит странный звук сухим голосом, напевая кажущиеся откуда-то знакомые мотивы. Волосы Чонгука мягкие, его стоит нюхать как на успокоительной терапии. — Но ты делаешь это так красиво, — засматривается Чон. Тэхён фырчит, ненавязчиво пихает Гука в плечо и откидывается на спину, глядя в потолок с секунду. — Я очень хочу музыки и чего-то дикого, — вещает он. — Первобытные инстинкты? — Чонгук приподнимается, упёршись локтем, на что Ким кивает: — Выплёскивание накопившегося. — Так много? — Безумно, — губы расползаются в заговорщицкой улыбке. Тэ решает, что это необходимость. Музыка находится под вечер. Когда ветер становится чем-то лёгким, продувающим не летнюю одежду, а затуманенные головы. Justin Bieber – Sorry Побродив по побережью, младший принёс полусухие листья бананов и примостил щедрой кучей к бёдрам Кима, продев пластины, удобно обвязал. Смех развеялся, когда Тэхён чуть не поджёг зад, встав слишком близко к костру. Просто Гуку необходимо куда больше помощи, чтобы смастерить удобную юбку. Футболки – ненужные тряпки. Долой всё, что отдаляет от природы. Поначалу затея кажется настолько смешной и глупой, что хочется разорвать листья и убежать в воду. Алкоголь развязывает в бессмысленном танце, путает ноги, меняет смех на возрастающую одышку уже со рьяными движениями, смазанными поцелуями и размытыми взглядами, а грудная клетка идёт ходуном от горячего воздуха. Губы вкусные, глаза дикие, с отражающимися искрами от костра перед собой. Чонгук выпадает в танце, упирается руками в мокрую грудь опасного и близкого Тэхёна. Тот ошалел, низко смеётся и отдаляется, переходя на другую сторону костра. Хочется выкарабкаться, взлететь над огнём и этим берегом, засесть на облаке из тропических мотивов мелодии. Ким припечатал стопы к песку. Он точно чувствует в себе кровь индейских племён и старается подобать предкам, постанывая в ритме музыки. Пальцы щёлкают, старший не замечает, как Чонгука прижимает к раскалённому телу. Тот прилипает ещё ближе, взахлёб собирает горький привкус виски и, даже не успев проглотить, поливает обоих сверху. Опаляет не хуже, чем градусами огня. Секунда, и поцелуй разрывается сумасшедшим хохотом. Они качаются в немыслимом, непрерывном ритме. Это игра на смерть и светлость. Если Чонгук упадёт без сил, Тэхён не оставит младшему и тени мысли о пощаде – они обязательно утопят всю жажду во всплесках морских волн. Если же проиграет Ким – Чонгук выжмет всё, что прячет преисподняя внутри этого тела и за дьявольскими глазами напротив. К концу вечеринки на двоих, листья теряются от причудливых обрядных танцев, смысл которых затерялся в крови местного населения. Костёр окрасил кожу в багряные и золотистые оттенки, опалил ладони, тянущиеся в поисках тепла после купания. Посиневшие губы и довольные улыбки, нос, тычущийся в яремную впадинку, ресницы, щекочущие скулы. Усталость накидывается шелковистым шлейфом, стопы утопают в мелком песке. Остывший после веселья Тэ медленно моргает, позволяя очертаниям языков пламени расплываться. Ветер лижет влажную кожу, тут же покрывающуюся мурашками, а Гук, к плечу которого пристроился Ким, задумчиво ворочает тлеющие веточки. — Пойдёшь спать? Я потушу здесь всё и приду. — Тэхён зевает, причмокивает губами и соглашается. Он неуклюже поднимается, бредёт к фольксу и растягивается на мягком матрасе, путая простыни в ногах. Никогда прежде они не чувствовали такой ясной связи со своими телами, с воздухом и простой природой. Везде было что-то, что недоступно до конца, а тут – Чонгук всматривается в огонь и улыбается своему отражению. Тут они близки с каждой частицей мира. Спросонья Тэхён напоминает, что надо уезжать. Свежее утро, тёплые, широкие берега и приливы тепла со спины. В провинции находится логово для души. Тут нужно сесть и дышать. Только дышать, в потоках народа понимать: это заслужено. Тихо. Время застывает, но желание завтракать помогает. Он первый в эти шесть утра, кто посетил придорожный магазин. Никто не узнаёт, не рассматривает. Мир давно отпустил их, как маленьких птенцов из родительского гнезда. Всплески жаркого солнца слепят прищуренные глаза, когда Тэхён пытается рассмотреть сроки годности на упаковке, стоя среди стеллажей. Помятая футболка и шорты, немного сутулая спина и всклоченные волосы. Ким честно расплачивается за все покупки, забирает еду и готовит хлопья, просто залив шоколадные шарики молоком. Будит Чонгука весомой встряской, оправдываясь тем, что не собирается есть в одиночестве размякший завтрак. — Я видел афишу, — сообщает Тэхён, набивая щёки едой, уже проснувшийся и бодрый, в отличие от плохо соображающего Гука, который выглядит точно растерявшийся пернатый. Младший поднимает покрасневшие глаза, чешет затылок и шею, вопросительно глядя на Кима. — Сегодня вечером фест, и мы должны попасть на него. Бесплатная живая музыка, Гуки!

***

Panic! At The Disco – Golden Days Съёжившись, как только может, Тэхён наклоняется и целует Чонгука в лоб. Пытается достать сбоку, хотя бы до щеки, но не выходит в силу ограничений человеческой гибкости. Он сидит на плечах младшего и беспрестанно ерошит тому волосы, пока Гук решительно идёт вперёд, пробиваясь через скопление народа к сцене. Парой часов ранее, Тэ коалой висел на чонгуковой спине – оба улыбались, делая снимок для родителей, который, вместе с письмом, был отправлен в Дейтон. Они потратили немало времени, расписывая, что всё в порядке, перечёркивая неважное и смеясь с неуклюжего почерка Чона, занявшего место пишущего. Тэхён же ходил из угла в угол, вслух размышляя то, о чём стоит сообщать, а что оставить себе. Forever younger Growing older just the same All the memories that we make will never change Волосы мокрые, на лбах и висках крупные капли испарины, ноги устали от долгих часов в толпе, но это тот самый момент, ради которого стоит устать хоть до смерти. Ким слез с уставшего Гука, сцепляя ладони. Ногти Чона врезаются в кожу из-за слишком сильного нажима. Он кричит что есть сил «golden days» между кишащих эмоциями людей. Заливается смехом от высунутого языка Тэхёна и сносит его с ног, повалившись сверху. Падают на нетрезвого парня, втроём неслышно гогочут и на момент следующего припева начинают прыгать. Он готов к наступлению конца света, как и Тэ, кричащий до кашля. We'll stay drunk, we'll stay tan, let the love remain And I swear that I'll always paint you golden days В вечернее зарево дымящего от запала неба начинают вселяться призраки. Они кричат сатаной о том, что точно не упустят своё будущее, а сотни голосов подпевают, отрываясь на полную. Чонгуку видно Тэхёна возле, а, вожделея им, он только хватается за руку и удерживает, зная, что большего совсем не нужно. Нет нужды, как и в чём-то дополняющем. Oh don't you wonder when the light begins to fade? And the clock just makes the colors turn to grey Лава из горячих криков, удушающий голос солиста в микрофоне и электрогитара, добивающая своей непревзойдённой мощностью. Кто-то легко хватает Тэхёна за челюсть, будто затыкает вопящий рот. Рука Чонгука сменяется его поцелуем. Наглый, нашедший своё, вжимается в тело опять, теперь уже не боясь упасть. Panic! At The Disco – House Of Memories Тэхён дрожит от всех эмоций, он стучится головой прямо в лоб в своих руках. Сжимает его и ударяется в такт музыке. Нечеловеческая молитва святой вселенной. Ни капли наркотика в крови, и любовь ползёт в венах лучше увеселительных, стягивает и сшивает в одну линию. Невидимки. Бесстрашные и давно напустившие на себя проклятие, они раскачиваются в едином механизме ритма, движутся с волной толпы, но не отрываются от своего обряда. Беда переродившихся, одна на двоих, оттого ещё более преступная – они готовы быть пойманными, готовы сгореть прямо сейчас. Ким делает глупые движения, не замечая никого в округе и не стыдясь. Отдаётся музыке так же преданно, как и Чонгуку. Разделяет себя на крупицы для всего безупречного и святого. Будто в трансе, он слышит громкость и долгое эхо, тащится от каждого прикосновения в матрице человечества только сейчас. Вымокший до нитки и счастливый до галлюцинаций. Свобода откликается, впитывается в изнурённые поры и фибрами выталкивается обратно в воздух. Нужно уметь слышать Свободу. Микстура процедилась до самозабвенной игры, неистовой потери самоконтроля. Каково это – жить, дыша кислородом, раструшенным наполовину с миром. Пройти всё это, не дав себе захлестнуться. Саднящие губы вишнёвого цвета обессиленно шепчут в шею об «отдохнуть», Чонгук не слышит, но чувствует, что нужно отойти, выбраться на несколько минут. Он поит его водой и ощущает, как вибрирует воздух, которым дышит. Тэхён пылает кожей – лишь стоя рядом. Он мужественно ударяет себя по грудной клетке и, задрав голову к небу, кричит, изгоняя из себя остатки сил. Никто не слышит, младший притягивает, лижет шею и за ухом, даёт отдохнуть, прижав к себе.

***

Давно наплевав на последствия, оба рвут глотки, с остервенелостью хриплых голосов и уже не впопад подпевая записям на CD. Едут вдоль обрывов, под которыми плещется океан. Руки Тэхёна стучат по рулю в такт битам, у него покрасневшее лицо, вены вздулись на загорелой шее. Чонгук заливается в новом приступе смеха, но не перестаёт вторить песне, прокашливая слова. Запрокидывает голову, от резкого движения ловя вспышки в глазах. — Оу, чёрт, — выругивается Тэ, подаваясь немного вперёд, разглядывая стоящий на дороге патруль, сигналящий остановиться. Ким снижает скорость, подъезжая к копам. Чонгук заметно напрягается, а Тэ кидает не волноваться, ведь не впервой. Он поправляет упавшую на глаза светлую чёлку, прочищает горло и открывает окно стоящим полицейским. — Ваши документы, пожалуйста, — говорит один из людей в форме. Тэхён старается вести себя естественно, достаёт новые, выданные Маркусом права с поддельными именами и свежими фотографиями. Коп медлит, просит подождать и отходит к своему напарнику. Чонгук мнёт губы, смотрит на Кима, как тот пытается понять, о чём говорят патрульные. Они возвращаются теперь вдвоём и просят выйти. Получилось немного успокоиться, прийти в себя после концерта, но эти личности могут всё испортить. — Простите, сэр, но мы торопимся, — заверяет Тэ. Припоминает старую, когда-то прокатившую легенду про юбилей дедули. Помощник первого полицейского огибает машину и стучит в стекло со стороны младшего. Тот открывает со второго нажатия по кнопке. — Чон Чонгук? — деловой тон, фонарик прямо в лицо. Кровь леденеет в венах, застывает и не даёт шевельнуться. Гук ослеплён, он силится посмотреть на узнавшего его копа, с подозрением, что забыл, как дышать. Всё происходит как в замедленной съемке: Тэхён ударяет по газам, шины визжат об асфальт. Тяжёлое авто трогается с места, стремительно несётся вперёд. Ким напряжён всем существом, у Чонгука дрожат руки. Оба слышат звук полицейской сирены, разрезающий ночную тишину. Зрение Гука приходит в порядок, он запускает пятерню в волосы и ошалело глядит на Тэхёна. Если выйдет остаться, чем это обернётся? Те люди извне доберутся, обязательно ведь. Любой исход с ними – равносилен жизни в мучительной реальности, продолжению ненавистного прошлого. Свет софитов рассеивается с пустотой впереди. Нервозность заменяется немым согласием и расслабленными плечами. Ким опускает руку с руля, ищет пальцы Чонгука. Скорость падает до минимума всего на секунду, которая обрывается короткими кивками на фатальность и наворачивается с новой силой, врезаясь капотом во мглу. Фургон зависает во временном пространстве, парит. Лицо напротив отличается согласным успокоением, а едва заметная в уголке губ улыбка действует лучше бесчисленных слов, которые теперь рассеиваются в своей ненужности, столкнувшись глухим ударом с водой. Розовые, словно фосфоресцирующие губы, немо перебирают воздух. Тэхён не может уцепиться за происходящее: он, будто в бреду, скользит мокрой ладонью по руке Гука. Лобовое стекло рассыпается вдребезги, а поток кислорода и пустота перед глазами сушит, притупляет зримое. Он готов увязнуть в ладони младшего, скрыть наступающее, неминуемое – Тэ чувствует, как Чонгук шныряет руками по телу, живыми созвучиями пытается что-то выговорить, но не успевает. Старшему вдруг становится смешно до блаженства, но это всё мысленно, так затуманено. Получается только успеть судорожно зажать замок рук, направив все силы в это сплетение. Страх быстро рассеивается, гравитация будто пленит, заманивает. Какое-то из мгновений проявляется хрупким белёсым теплом, брезжит изнутри ровным немеркнущим светом. Это не вспышка – мягкое тление свечи, которое успокаивает пронзительным мерцанием, спокойно заключая, перехватывая в свои оковы долгожданной вечности. Это его тепло. Bang Gang – It's Allright