Помоги мне справиться

      Почему учёные до сих пор не выявили, что самая ужасная болезнь на земле — любовь? От неё нет лекарства, нет спасения, нет пластырей, ничего нет, только смерть. И это единственное, чего Мин Юнги боится больше всего на свете. Живёшь себе спокойно, никого не трогаешь, а потом парня на улице встречаешь, и как заколет что-то в груди, даже самому страшно становится. И как от этого избавиться, если парня ты видишь каждый день несколько раз? Вот именно, что никак. И Юнги уже год избавиться не может, в груди до сих пор колет, даже не перестаёт. И на парочки смотреть тошно, тут рядом под боком малышня лижется, а с другого бока он сидит, и опять в груди что-то заходится, скребётся раненым зверем из последних сил, и боль. Боль такая адская, что даже дышать невыносимо, потому что вот он, давай же, хватай и люби, но Мин делает два шага назад и, развернувшись, убегает прочь. Потому что татуировка на руке «HOPE», зажигалка и пачка сигарет в кармане — это не спасение, это подтверждение. Подтверждение собственной слабости, от которой он всё время пытается скрыться.       У мелкого, Гука, вроде бы все серьёзно с этим инопланетянином, Юнги радуется за них где-то в глубине себя, а на лице — безразличие и даже доля отвращения. Потому что своего такого нет, хоть и эгоистично это звучит. Потому что петля зависти у шеи затягивается, когда они сидят неподалёку от студии, мол Тэхёну выговориться кому-то надо, и через полчаса он отправляет сообщение со счастливой улыбкой на лице и так весь загорается, словно внутри пожар или еще что похлеще. Чонгук «прилетает» через пятнадцать минут, небось на крыльях любви, и, если Юнги не запамятовал, то у Чонгука университет на другом конце города, и сейчас пара вообще-то, но младший присаживается рядом с Тэхёном, протягивает ему кофе, а потом, склонившись и отодвинув шарф, целует чуть ниже бледно-розового засоса. Юнги согласен, что как-то это сопливо и не по-пацански, но ведь хочется, так сильно, что он закатывает у себя дома внеплановую вечеринку, а сам лезет к Намджуну, который вообще-то занят Сокджином, но опять же, кого волнует? Сокджина волнует, и Мин от него огребает. Всё бы было хорошо, если бы не он, которому, как обычно, нравится подхватывать Мина под живот и прятать за своей спиной, потому что «ну парень перепил немного, с кем не бывает». С Юнги не бывает. Потому что к Намджуну он лезет специально, да ладно, ну изменит он разок Джину, делов-то, не одному же Мину страдать, пусть и эти ещё пострадают.

***

      Мысленно Юнги привык загоняться, ныть и жалеть самого себя, а на деле ничего никогда не делать, мол, оно само пройдёт, мол, значит так и надо. Поэтому на очередной вечеринке, или что это такое было вообще, Мин в очередной раз нажирается в хлам. Хотя основной причиной его алкогольного опьянения служит совсем не безысходность, а Чимин, который сегодня обещал встретиться со своей новой знакомой. Ну, по крайней мере, так ему говорит Хосок, добавляя, что та девчонка такая классная и такая неземная, и красивая, и бла-бла, и почему-то очень сильно похожа на Юнги. Мин, конечно же, не придаёт этому значения, мол, какая ему разница до того, как выглядит новая пассия Чимина.

Чтобы понять, что пора отлить, Юнги хватает пятнадцать секунд. Чтобы понять, что сам встать он, кажется, не в состоянии — десять. Поэтому, развернувшись к рядом сидящему парню, он пихает того носком кроссовка в голень и просит по-быстренькому его поднять, или он не ручается за лужу на диване. Парень осматривает Юнги более или менее трезвым взглядом и, встав, тянет его за руку на себя. Туалет Юнги находит. И член у себя в штанах тоже, а еще он находит Пак гребаного Чимина, который стоит напротив туалета, привалившись к стене и смотрит на него не менее пьяным взглядом. — Хён, — радостно выдаёт младший. — Привет. — Ага, — сухо раздаётся в ответ. — Ты бы ширинку застегнул. Рука старшего указывает на джинсы брюнета. Чимин непонимающе на него смотрит, а потом опускает голову вниз и находит свои полурасстёгнутые штаны, из которых, выбившись, торчат полосатые боксёры. Попытки застегнуть ширинку остаются провальными, поэтому младший стоит и тупо улыбается в пол. — Хён, что-то не получается, — выдаёт он своё умозаключение. — Она не идёт. Юнги страдальчески вздыхает, считает до десяти про себя, потому что руки при Паке неистово трясутся, и в надежде, что тот не заметит этого, направляется к нему. Картина маслом. Они стоят в темноте, в небольшом закутке, прижавшись к друг другу, руки Юнги у Чимина между ног пытаются застегнуть застрявшую ширинку, сам Мин опирается головой на грудь младшего, а Пак, наклонившись ближе к своему хёну, жарко дышит ему в шею. — От тебя пахнет цветами и немного травой, хён, — жарко шепчет брюнет в шею Юнги и утыкается чуть ниже линии челюсти носом. — Я бы поселился у тебя здесь, — следом идёт поцелуй куда-то туда же, а потом дыхание перемещается ближе к уху. — Мне так нравится, хён. У Юнги испарина выступает по всему телу, заставляя облизывать верхнюю губу, чтобы избавиться от щекочущего ощущения стекающих капель, ему кажется, что их заперли в двухсот градусной сауне, кровь приливает к вискам, ему ещё никогда не было так стыдно за реакцию своего организма. Он, чёрт возьми, готов провалиться на месте и душу отдать дьяволу, чтобы больше никогда не стоять так, ну, или хотя бы не при таком состоянии и не при таких отношениях между ними. У Чимина твердеет там, и Юнги это отчётливо ощущает кожей своих рук — становится в разы горячее. О ширинке как-то совсем забывается. Руки младшего находят своё место чуть ниже талии блондина и обвиваются там словно змеи, готовые прикончить свою жертву за считанные секунды, тем самым, придвигая Юнги ещё ближе к себе, насколько это вообще возможно. Мин утыкается Чимину носом в плечо, а тонкие бледные пальцы обхватывают накаченные бицепсы, пытаясь отодвинуть младшего от себя. — Чимин, не надо, ты не в том состоянии, — из последних сил просит Юнги, потому что сопротивляться своей собственной слабости смысла нет, потому что Мин понимает, что, кажется, сам сорвётся, а значит, нужно попытаться вразумить Чимина, пока не стало совсем поздно. У Юнги не получается. Чимин припадает горячим ртом к кадыку и хаотично, с каким-то бешеным остервенением, выцеловывает каждый миллиметр кожи, обслюнявливая, словно преданный щенок, скучавший от разлуки по своему хозяину. И эта щенячья преданность так пробирает Юнги, что внутри просыпается маленькая, обделённая любовью девочка и начинает пищать от восторга, потому что Мин такого младшему в обычное время не позволит, потому что ему не нужна любовь, не нужно человеческое тепло, и прикосновения Чимина ему совсем не нужны. Этому он научился, вызубрил, как сраную таблицу умножения, сделал себе татуировку на сетчатке глаза и каждый раз при виде Чимина мысленно её зачитывает, только, Господи, Дай Бог, не сорваться. И Юнги понимает, что время пришло — он сдаётся. То, как полумрак окутывает их тела, выглядит слишком красиво, а то, как Чимин, схватившись за майку Мина, тащит его за собой в глубину первой попавшейся комнаты — слишком правильно. Чимин садится на диван и усаживает Юнги себе на колени. Старший успевает подметить то, как гармонично он выглядит на коленях младшего, словно это место и было для него создано. Так они сидят в тишине, смотрят в глаза друг друга, наслаждаясь разгорающимися искрами где-то там в темной глубине зрачков напротив, пытаются выровнять дыхание. У них даже получается. И когда Юнги уже готов встать, сползти, сбежать, только как-нибудь умыкнуть от этих колен, Чимин притягивает его рукой за загривок к себе и накрывает его губы своими. Юнги застывает на пару мгновений, а когда отмирает, Чимин уже собирается отстраниться, но старший обхватывает его лицо своими руками и целует с новым напором, разрешая действовать дальше, если Чимин этого хочет. И Чимин, кажется, хочет, потому что, когда он отодвигает Юнги от себя, то, что он видит, выбивает из лёгких весь воздух. В голове происходит непонятный сбой, словно кто-то решил в неизвестно каком порядке нажать на панели все кнопки сразу. Перед ним Мин совсем потрёпанный, губы припухли и раскраснелись, подводка под правым глазом немного размазалась, и слюна на подбородке блестит, и взгляд у него такой томный-претомный и блядски призывный, что у Чимина внизу все твердеет с новой силой, и он уже сам себя боится, чтобы Юнги вреда не нанести. Поэтому, когда он просовывает руки Юнги под футболку и стягивает её через верх, он понимает, что пути назад уже не будет, и, кажется он принял чертовски правильное решение.