Мафиозные будни

Тимотео ди Вонгола       Терять детей хуже, чем умирать.       Тимотео знал об этом не понаслышке, ощущал каждую секунду своего достаточно долгого существования.       Он жив, а его дети — нет.       Вынужденный влачить на своих уставших, старческих плечах Семью и ответственность… — Такой старый, а все смерти боюсь, — именно эта фраза помогала встать на ноги, когда сил не хватало на то, чтобы поднять себя с постели с утра. Снова нести бремя, спасать, оберегать. Ждать и надеяться.       Что пусть не родная кровь. Ни дитя, воспитанное его рукой…       Что чужих сил хватит, чтобы успокоить его стариковское, все еще чего-то ждущее сердце.       Что Пламени Тсунаеши и его решимости будет достаточно. А взгляд янтарных, уверенно-понимающих глаз однажды сможет убедить упрямый едва тлеющий уголек в его груди… что мужчина с честью вынес все испытания на своем пути. Выдержал и пережил достаточно.       Что ему будет не стыдно взглянуть в загробном мире в лицо любимым, им же загубленным детям. Савада Иемицу       Смотря на согнутую в четыре раза фотографию сына, Иемицу едва сдерживал желание тяжело вздохнуть.       Искореженное частыми сгибами, потертое изображение счастливого детского лица остро-наточенным лезвием касалось почти задеревеневших струн его души. Противно скользило по ним, заставляя мужчину чуть заметно кривиться.       Несмотря на то, что в Японии Иемицу не появлялся годами, наблюдатели не спускали глаз с семьи Савада и точно в срок высылали бедные строчки отчетов.       Серые будни неполной семьи. Безликие дни, повторяющиеся вновь и вновь.       Разбалованный, не умеющий взаимодействовать с людьми. Тряпка-сын…       Иногда Иемицу хотелось не видеть свою, оберегаемо-взлелеенную фамилию на тускло-серых листах без единой искры.       Но надежда все еще была, верно? Надежда на то, что Тсунаеши однажды вытрет сопли не Наниной юбкой, смахнет с пальцев алые капли чужой крови, вспыхнет первородным Небесным Пламенем, как и положено будущему главе Семьи.       Ведь самое важное Иемицу ему предоставил. Отсутствие давления со стороны отца, не захламленное смертью детство, живую мать…       Разве этого мало? Реборн       Дети…       Тема для Реборна эгоистично-запретная, закрытая. Режущая по живому.       Он же не Фонг или Колонелло, в конце концов.       Ему труднее отпускать, отдавать огромному миру свои творения.       Сильные, уверенные, пышущие Пламенем, но такие не приспособленные.       «Никчемный» Дино и «Бесполезный» Тсуна.       Мальчишки, которым он посвятил все те светлые осколки себя, что еще не были пожраны проклятием.       Оптимистичные и яркие. Его рукой направленные к Семье. Его Солнечным пламенем подпитанные до огромного Кострища, что заражает силой всех вокруг.       Он научил их рукавом вытирать не сопли, а собственную кровь, жестко сплевывать вязкую слюну и все равно идти…       Против смерти и до самого конца, не жалея себя ради других.       Выживать…       И все равно каждый раз при встречи вылавливать их моляще-неуверенные взгляды больно. Тяжело, как вытаскивать пулю, ушедшую глубоко в плоть.       «Я горжусь Вами», — едва не рвется с тонких, сурово сжатых губ. — «…Бесполезный Дино и Никчемный Тсуна».       Вместо этого он дарует им только парочку живительных тумаков, исподволь щедро делясь Пламенем исцеления.       Громко рявкнет что-нибудь жестоко обвинительное, напоминая, что не позволит им и малейшей слабости.       Он не простит, потому что не согласен их потерять.