Мафиозные будни

Персонажи: Кёя (о Тсуне)       Это бесило.       Чертовски бесило.       Но взгляд снова и снова выхватывал в толпе щуплый силуэт, стремился за ним, будто привязанный.       Лохматые вихры, напоминающие гротескно-большое птичье гнездо, нелепо смятая, словно не по размеру школьная форма, огромные глаза, в которых крупными буквами «шли» все мысли.       Страх, непонимание, растерянность.       От всего его вида у Хибари горчило на языке, а рука непроизвольно касалась холодного железа, скрытого пиджаком.       В школу, как на плаху…       Вечный сжатое в комок тело, сгорбленная, будто от неподъемной ноши спина. Он никогда не поднимал на Кею глаза. Вздрагивал от одного вида его начищенной, идеальной обуви. И источал тепло. Почти обжигал, при приближении. И холодная сталь под пальцами не помогала.       Излучал что-то пугающе-непривычное. — Травоядное, — наперекор едва контролируемой дрожи удовольствия шипел Кея, замахиваясь. Не ударить. Напугать. Обратить на себя внимание. Ведь иначе пугливый зверек не поднимет на него глаз цвета жженного сахара, не распахнет их во всю ширь, как распахивается над головой бескрайний небесный простор, когда он привычно вытягивается на теплой крыше.       Простор, тепло нагретого камня под спиной и редкие скопления облаков.       Умиротворяюще настолько, что хищник в нем, непримиримо одинокий и не прирученный, на пару секунд забывает о пьянящей красоте свободы и ее непревзойденной легкости.       Закрывает глаза и послушно погружается в расслабленную дрему.

***

Персонажи: Савада Тсунаеши, Гокудера — У-у-у! — разнеслось над полупустой взлетной полосой, будто заработали турбины. — Джудайме! — голос полный паники прервал вполне «реалистичное звучание». Высокий светловолосый парень привлекая к себе все внимание присутствующих бросился вслед за хлипким на вид взъерошенным пареньком, который быстро удалялся от комфортабельного автомобиля, раскинув руки в стороны, будто собираясь стартовать с этой самой полосы. Взлететь без самолета. — Джудайме! — Тсуна чуть притормозил, дожидаясь свою чересчур заботливую Правую Руку. — Что не так, Хаято? — шатен чуть прижмурился, разворачиваясь против ветра. Полы идеально скроенного пиджака тут же распахнулись и захлопали в воздухе. — Вернитесь в машину, пожалуйста… — Гокудера, наконец нагнав непосредственное начальство, привычно скользнул тому за правое плечо. — Осталось чуть подождать и нам предоставят наши места. Бизнес-класс предполагает…       С грохотом к самолету пристыковался трап, и Тсуна, испустив восторженный вопль, тут же вновь сорвался с места, будто ребенок приманенный любимой игрушкой. — Нас дождутся… Бизнес-класс… — Хаято тяжело вздохнул, обрывая всю четко-выстроенную аргументированную речь.       Все же Тсунаеши безумно любил летать. Подниматься высоко в небо, будучи влекомым мощными потоками пламени. Физического или метафорического…       Семье оставалось лишь бежать следом. Защищать, пробовать путь, идти рядом.       Чуть слышно рассмеявшись, Гокудера снова бросился вслед за Боссом. Так тепло и привычно. Он готов был поклясться, что глаза Дечимо сейчас того самого янтарно-ячменного цвета.       Того, что заряжал их всех светом и стремлением к жизни. К полету, вслед за его неукротимо несущимся Пламенным хвостом.

***

Персонажи: Тсунаеши       Лежа на остывающей, перерытой пламенем и пулями земле, Тсуна не моргая смотрит на небо. Мрачно-торжествующую громаду, которая видела взлеты и падения не только людской расы… и явно помнит если не всех, то хотя бы одного Босса Вонголы.       И это не он, Тсуна. В свои шестнадцать вынужденный тянуть жесткую, упрямо-неподдающуюся лямку чужой силы, власти, вседозволенности. Грехов… — «Кровь, боль, слезы», да? — Тсуна едва сдержал насмешливый фырк. Когда он — не по своей воле — рухнул в непролазное болото теневого мира, каждое из этих слов бросало его в дрожь.       Ведь они сулили страдания. Чужие… не всегда правомерные. Заставляющие задыхаться от ужаса.       Они сулили смерти бесчисленному количеству людей…       «Кровь, боль, слезы» привычным набатом билось в усталом разуме каждую новую минуты жизни… вырванной из пасти Смерти. Уже не эфемерно чьей-то, а вполне осязаемой. Своей. Или кого-то близкого. Родного. Болезненно-неотрывно привязанного, прикрученного… пришитого к Пламенной душе раскаленной иглой.       «Кровь, боль, слезы», — практически мантра для нового, такого хрупкого на первый взгляд, но уже так много — вынужденно — понимающего Босса.       Вонгола Дечимо. НеоПримо.       Каждую звездную ночь начинал с молитвы, чтоб эти Грехи пали лишь на него. — Кровь… боль… слезы… пусть они будут только мои, — Савада Тсунаеши всей душей желал только этого.       И затаив дыхание, ждал исполнения сотен и сотен упавших звезд. Ведь только ради этого стоило вновь и вновь по утрам заново учиться ярко и тепло улыбаться.