эмоциональный омега.

Переминается с ноги на ногу, при этом не сдвигаясь ни на миллиметр. Он стоит на плитке, квадратной, серой и холодной. Он бы надел носки, но в дни обиженности на весь свет хочется добить себя совсем, показать, что всё ужасно плохо. Он постоянно фыркает, хмурится, в одинокой квартире выставляя напоказ, как недоволен всем, потом подпрыгивает и одергивает себя, дабы сбросить весь купол плохого настроения, ведь нельзя вести себя так эгоистично. В другую секунду вдруг дует ветер, сквозь незакрытые (опять же с целью довести себя до точки кипения быстрее) окна пробивается леденящий разум и тело ветер, губы Минни сжимаются и вытягиваются в узкую длинную полоску, что называется «почти на грани». Пальцы хватаются за ручку газовой плиты и истерично то включают, то выключают плиту. Чимин чувствует себя маленьким ребёнком, боящимся абсолютно всего, смотря на вновь появляющийся и угасающий голубой огонёк. Раздражён до предела, обиделся на всех разом. Вот незадача, и ведь такого практически никогда не случалось. У Пака семейная жизнь, сильный и серьёзный молодой альфа. Имя того — Чон Чонгук. К тому же он его истинный. И Чимин ни капли не сомневается в преданности и любви своего альфы, но обижен даже на него. Разве трудно было бросить работу, ради своего любимого? Минни понимает, что Чон зарабатывает для них обоих и вносит свою лепту в семью, но омега так мечтал о совместном отпуске, в частности, об утреннем, дневном и ночном сексе, о сплетённых телах и жгучих, страстных поцелуях, в которых бы утопали оба. Их связь головокружительна, бьёт нескончаемой дрожью по телу, и из-за нехватки этого Чимин, будто последний наркоман, начинает ссыхаться от желания быть рядом с Чонгуком, от недостатка в самом воздухе этого любимого работящего альфы. Пак Чимин на самом-то деле тоже человек работающий, и ему дали отпуск, вот он теперь и сидит с утра до ночи дома, чувствует, что к концу недели дойдет до крайности и будет сжимать в руке рубашку Чона, вдыхая запах пота, другой рукой водя по своему возбуждению, стыдливо смыкая коленки вместе, потому что да, это грязно и пошло, у него есть альфа, просто стоит подождать до вечера, и, может быть, тогда что-нибудь перепадёт, если Чонгук будет не слишком усталым. Альфе отказали в отпуске, а Чимин нашел повод злиться и на Чона — ведь нет невыполнимых вещей, он мог сделать все что угодно, чтобы вымолить отпуск. Раздражение растёт в омеге с неимоверной силой, оттого огонёк плиты загорается и угасает быстрее и быстрее, а уши начинает закладывать из-за однообразных щелчков и поворота регулятора. Тюль забивается в проем от открытого окна, вырываясь в конце концов одним углом на улицу, повиливая на ветру так же, как и настроение Пак Чимина в эти моменты. Альфе необходимо приготовить что-нибудь на ужин, но обиженному омеге совсем не до этого, хочется послать всё, на чем свет стоит, вместе с Чон Чонгуком, ужасным Чонгуком, который даже ради своего любимого омеги не смог сделать самой что ни на есть обычной вещи — выпросить для себя отпуск на недельку. Пак всё больше и больше чувствует себя супер-человеком: он и работает, и ведет дела по дому, сохраняя уют и благодать некогда счастливого семейного гнёздышка. Он как белка в колесе пытается угодить Чону, которому стоило просто уделять своему омеге больше внимания — только и всего. На лобике, закрытом яркой рыжей челкой, в данный момент мельтешащей по коже из-за прохладного потока воздуха в комнате, появляется морщинка — омега много хмурится, его ничего не устраивает от слова «совсем». Но вот на плиту с огромным грохотом ставится кастрюля, полная воды так, что жидкость брызгает на рядом стоящую с плитой столешницу, пол и короткие шортики Чимина. И тот снова, в силу своей обиженности на весь мир, плюет на всё, на своё здоровье и всех окружающих, ведь им всё равно, так чего тогда Чимина вообще что-то должно волновать? Руки дрожат, не желая твердо обхватывать рукоятку ножа, чтобы всё-таки взяться за готовку и нарезать овощи для супа. В конечном итоге ножик втыкается в деревянную доску для резки, а Пак, с заплаканным лицом, поворачивается к кипящей в кастрюле воде. Омеге до ужаса обидно, слезы стекают по щекам, зависая на подбородке и падая в бурлящую жидкость. Чимин хлюпает носом и зачем-то водит поварешкой в пустой воде, его все кинули, он один, совсем один, и никто не понимает, насколько омега нуждается в ласке и поддержке в данный момент. Пачку специй специально полностью высыпают в воду, будто от слёз она ещё не стала солёной, всё происходит с глазами, в которых витает обида, и с горечью произнесенным: «Пусть это хлебает, ничего не буду делать». Пак не понимает, почему его слезы и колкие мысли разнятся, а сердце всё никак не находит спокойствия, поэтому вернувшемуся пораньше с работы Чон Чонгуку приходится смотреть на подрагивающие плечи, слышать частые шмыганья носом и переминания с одной ноги на другую стоящего рядом с плитой Чимина. Мужчина решает первым делом снять своё пальто, чтобы не заносить холод в квартиру, хотя и боковым зрением успевает уловить распахнутую настежь оконную створку. Пак пытается успокоиться, всё так же стоит повернутым к плите и удерживает пальцами переключатель, будто без этого действия кухонный прибор может провалиться прямо под пол, уложенный холодной плиткой. — Минни, что с тобой? — в голосе ненаигранное беспокойство, неизмеримая любовь и нежность, но омега, словно оглушенный своими мыслями, ослеплённый слезами, совсем ничего не замечает. Чонгук морщится, ёжится от непривычного холода — черт возьми, почему в его доме холоднее, чем на улице? — и скорее спешит перекрыть доступ холодному воздуху в комнату. Он хочет обнять дрожащего омегу, окружить его теплом, но тот пресекает любую попытку дотронуться до него. — Да что такое? Пак Чимин, что стряслось? Да и отцепись ты от этой ручки, в конце концов! Ты и так у меня горячий, я волнуюсь, как бы совсем не сжарился рядом с плитой. — Локоть снова выворачивают из слабого захвата рук, омега всё ещё не поворачивается лицом к альфе, глупо дуя губы и стирая непрошеные слезы. — Ведешь себя как ребёнок, в самом деле. В комнате слышится скрежет зубов, еле уловимое рычание, злость, растущая в Чонгуке с каждой секундой. Мужчина закрывает глаза и мысленно отсчитывает про себя, остужая свой пыл, ведь нельзя злиться на хоть и психованного и обиженного, но любимого омегу, это не в его характере, ведь Чон терпеливый и с трепетом относящийся к тому, что ему нравится. — Милый, — произносит альфа тихо, невесомо касаясь плечика омеги, что тот даже не одергивает, просто громко всхлипывает. — Ну же, милый, Минни, расскажи, чем я тебе не угодил. Чимин прикладывает ладошки к глазам, предотвращая поток слёз, и задушенно, слишком обиженно, из-за чего сердце Чонгука разрывается непременно, прямо на этом месте. — Ты меня не любишь и ни во что не ставишь, — бурчит Пак и спешит ретироваться в спальню, потому что холод начинает чувствоваться немного сильнее, что странно для обоих. Между парой повисает неловкость и молчание, ведь оба знают, что любят, любят безумно и ни капли не утратили своих чувств с момента знакомства, только усилив их в несколько раз. Чимина останавливают на пороге кухни, в конечном итоге сильно хватаясь за предплечье, разворачивая, всматриваясь в зареванные красные глаза, алеющий вздернутый носик и блестящие от солёной воды губы, омегу подхватывают под мышками и усаживают на круглый стол, ставя накачанные руки на соблазнительно выглядывающие из-под коротких шортиков бедра. — Минни, — тянет Чонгук, ведя ладонью по лицу Пака, отчего по его спине пробегают мурашки. Чимину всегда нравился этот жест Чона — казалось, будто так младший показывал, что Пак под его властью и опекой, что всё хорошо, что бы ни происходило в их жизни. Пак поднимает лицо кверху, не показывая слез, потому что не может находиться рядом с таким альфой. Чонгук не понятен до колик в сердце. То не готов пожертвовать неделей работы ради своего любимого, то чуть ли не ласковый и нежный принц на белом коне. — Не закрывай личико, оно мне слишком нравится. Палящие жаром губы прикоснулись к тонкой шее, несдержанный всхлип эхом разошелся по помещению, ударяясь в уши мужчины, что в самом деле волновался за своё эмоциональное сокровище. Чимин страдальчески выстанывает что-то несвязное, прижимаясь к Чону, обнимая его и руками и ногами. — Чон Чонгук, ты знаешь, насколько ты ужасен? — Пак поджимает на ногах пальчики, когда альфа кладет свои руки на ягодицы омеги, сжимая их сквозь ткань домашних шорт. Чимин, млея от невесомых прикосновений невидимой стаи бабочек, мимолетно проносящейся дрожью во всём теле, цепляется за рубашку Чона, пытаясь дотронуться до пуговичек, освободить альфу от ненужного в этот момент предмета одежды. — Ты ведь… — оттягивание ворота футболки омеги, язык, обводящий маленькие родинки на плечике, направляющийся прямиком к шрамику на шее — метке альфы, доказательству принадлежности Чимина Чонгуку, — скучал по мне? — Чон завладевает мочкой Пака, попеременно то кусая, то облизывая нежную кожу, а омеге тем временем удаётся стянуть с альфы рубашку. — А по моему вниманию? Наверное, с ума уже сошел от нехватки ласки. Всё верно, именно поэтому Минни такой нетерпеливый, уже вытягивающий из петель брюк Чонгука кожаный массивный ремень, именно поэтому на губах младшего после его речи остается пылкое «я скучаю», именно поэтому желание бьёт через край, хочется осязать горячее подтянутое тело, растворяться в нежности и достигнуть пика вдвоем, одновременно, прямо здесь и сейчас. Сплетение тел, страстные и несдержанные поцелуи прерываются внезапным разносящимся по комнате шипением в конечном счете вскипевшей солёной жидкости. Альфа в останавливающем жесте пресекает попытку Чимина тут же вскочить на пол, отходит к плите и выключает газ, заглядывая внутрь ёмкости, ехидно хмыкая. — Ммм… Это, наверное, должно было быть моим ужином, да? — Пак по-детски закусывает губу и виновато опускает взгляд, сводя коленки вместе и оглаживая их ладошками. Чонгук ураганом возвращается к Чимину, завлекая того в поцелуй, проникая в рот языком, проходясь кончиком по нёбу, претерпевая в эту секунду борьбу с армией мурашек, бегающей по телу. Омега даже не может уследить за действиями альфы, оказывается в одних обтягивающих боксёрских брифах черного цвета, всё так же обхватывающий талию Чона ногами. — Знаешь, ты в последнее время такой непокорный, что мне кажется, что тебя надо усмирить, — черный кожаный чонгуковский ремень тугим кольцом обтягивает запястья Чимина, смыкая руки вместе, на что Пак не может сказать и слова, подчиняясь беспрекословно, всё-таки понимая, что все его бзики до этого были беспочвенными, неоправданными и нечестными по отношению к Чону. На самом деле, связанные руки даже удобны. По крайней мере, Минни комфортно перекидывает руки через голову альфы, хватаясь за его шею, притягивая к себе, чтобы вновь возобновить контакт нетерпеливых губ. Чимин, если честно, не приверженец чего-то нового, поэтому ремень на его руках уже считается чем-то нереальным, вызывающим, дико сексуальным. Затуманенный возбуждением разум посещают смущающие воспоминания о том, как омега зачастую заигрывался с мужественными брутальными ремнями Чонгука, выбирая из них, какой шлёпает по коже более отчетливо, чем другие, а какой прогибается под давлением рук лучше всех. Тема ремней для Чимина — фетиш и табу одновременно, потому что властный Чон, обязательно вместе со своим пристальным взглядом, жилистым телом и мраморными скулами — эталон альф, эталон всего прекрасного в мире, олицетворение силы, стати. Минни, будто пушинку, подхватывают под ягодицы, не прерывая танец языков, несут в спальню, прерываясь разве что на впечатывания в стены. Чимин рассыпается от контрастов ощущений, хочет, чтобы Чон так и продолжал вжимать его в твердую поверхность, елозя его спиной по обоям или плитке, до крови сдирать кожу на спине о дверные косяки — единственной реакцией Пака на это будет лишь утробная мольба продолжить эти сладостные тупые муки, чередующиеся с лаской и давлением жарких губ на всём теле. Но Чонгук отчего-то делает всё чересчур тактично, методично, бережно, стараясь не принести ни капли урона нежной бронзовой коже. Чон выныривает из кольца рук Минни, что приземляется на холодную постель. Младший приспускает штаны вместе с нижним бельём, освобождая себя от одежды, вынуждая омегу наблюдать за всем происходящим с широко раздвинутыми ногами, пропитавшимися сладкопахнущей смазкой трусами. Щеки алые, а челка противно колет глаза и не убирается при усердных попытках подуть на волосы. — Чон Чонгук, ты действительно изверг, раз заставляешь меня в таком виде мучиться. — Вымученный стон, ладошки, закрывающие палящие жаром щеки. Они истинные, живут вместе уже пять лет с первого курса и без пяти минут женаты, а Чимин всё ещё смущается как девственник, стыдливо прикрывая личико всякий раз. А Чон Чонгуку нравится. В этом особый шарм его омеги. Ложась на кровать, он отрывает пухловатые ручки от раскрасневшегося лица Минни, целуя эти томатики, двигая бёдрами, проходясь своим возбуждением по бедру Чимина, распаляя его только сильнее, заставляя дрожать и полыхать. Пак Чимин, как самый настоящий ребёнок, радуется, что может с присущей ему непосредственностью управлять альфой, снова захватывая его в кольцо рук, притягивая, заставляя освободить и себя от трусов, чтобы остаться нагими вдвоем, как единое целое. Резкий аромат елового леса ударяет в нос Минни, когда тела сплетаются, когда становится тепло, уютно, беззаботно и легко. Чонгук с садистской ухмылкой направляет свою руку вниз, вынуждая Чимина поднять глаза и пытаться зацепиться взглядом за что-нибудь помимо его не стесненного ничем альфы. Пальцы касаются сжимающегося колечка мышц, подцепляя смазку, возвращаясь к пухлым губам. Чон с вызовом в глазах облизывает палец, хрипловато простанывая, смакуя сладость, попавшую на язык. Спелая земляника. Самая сладкая для Чонгука ягода. Самый сладкий для Чонгука омега. — Я. Хочу. Тебя. — Чимин смотрит исподлобья, шепчет, боится насмешки младшего из-за своей вдруг проснувшейся прыти, но всё равно делает этот шаг, потому что больше не вынесет своеобразного шантажа альфы. — Пожалуйста. Чонгук входит в сочащийся смазкой анус, срывая с губ омеги вздох облегчения. Пак подставляет свою шею под горячие губы, пряча слёзы, на этот раз уже не обиды или злости, а неограниченной рамками нирваны, когда с каждым толчком альфа заполняет тебя всё сильнее, а запахи смешиваются, распространяясь по комнате, проникая в новое постельное бельё, давая понять: они вместе, и это навсегда. Размеренные движения Чонгука, полная отдача Чимина, саднящая шея из-за вжимающихся в неё сцепленных рук, шлепки кожи о кожу, шуршание белья. Пак растворяется в тепле, в желании ощущать Чона максимально глубоко в себе, поэтому опоясывает его талию ножками, прижимая. Альфа чередует углы проникновения, то точно проезжаясь по простате, то специально промахиваясь, отчего Чимин гнётся грациозной ланью под ним, бьётся в мучительной истоме. Чонгук ускоряет толчки, Пак же тянется за поцелуями, рассеянно водит руками по мускулистой спине и плечам альфы. — Ну же, ты же был зол на меня, покажи свою злость, — произносит Чон на выдохе, продолжая двигаться, на что Чимин пытается хоть что-то сделать руками, но связанными не особо сильно получается дать нормальное наказание. Альфа понимает всё без слов, поэтому расстёгивает ремень на руках Пака, и, будучи не в состоянии улавливать всё происходящее, не сразу соображает, как Чимин обхватывает этим же ремнём его шею, вынуждая пригнуться и войти в его тело намного резче. Омега самостоятельно заглушает рвущийся из его груди стон, впечатываясь губами в будто высеченные из камня уста Чонгука, терзая его губы из всех сил, шепча озлобленное «вот же достал». Одна рука держит ремень, а вторая блуждает по груди, корябая кожу альфы, высекая яркими линиями красный крест на том заветном месте, рядом с сердцем. Чон переводит ошарашенный взгляд со своей омеги на свою грудь, удивляясь изменениям в поведении Пака, хотя сам же дал свободу. — Чон Чонгук, только не останавливайся, прошу, — произносит рядом с ухом, проходясь языком вдоль самого краешка, а ногтями завладевая пространствами спины, большой, свободной, разве что занятой несколькими родинками. Царапины появляются и на спине, но отчего-то альфа ловит наслаждение с обжигающих ручек своего разозленного омеги, который находит успокоение, быстро выпуская пар на теле Чонгука, в конечном итоге отпуская и свои обиды. Под звонкие возгласы Чимина они вдвоем получают свой оргазм: Чонгук, толкаясь в изнемогающее тело в последний раз, с приоткрытыми губами и зажмуренными глазами, с отчетливым и таким сексуальным стоном, с сокращающимися мышцами на ягодицах и изливающейся горячей спермой в Пака; Чимин, выгибаясь дугой и изливаясь себе на живот, поджимая пальчики на ногах и руках, терзающий постельное белье и со стыдливым румянцем на щеках слышащий треск материи под ним, прижимающийся всей грудью, всем своим существом и телом к Чону. Обессиленные тела валятся на кровать, потные грудные клетки вздымаются, альфа по природе своей ощущает надобность, необходимость прижимать к себе громко дышащего Чимина, что сразу же утыкается ему в шею носиком, вдыхая свой любимый запах елового леса. — Ох, Гукки, прости меня. — Дрожащие пальчики касаются красной отметины на коже, невесомо водят, разнося мурашки по телу, будто заглаживая свою вину. — Ничего, я знаю, почему ты у меня… такой эмоциональный, — улыбается Чонгук и целует Пака в растрепавшуюся челку, проводя рукой по влажному изгибу туловища омеги. — Ах, что? Почему? — Чимин не понимает, в чём же причина его злости. Он же сам вначале убедил себя, что всё было беспочвенно. — Ты пока ещё не знаешь, но у тебя уже не чистый запах земляники, — Чон мимолётно хихикает, прижимая омегу к себе, тем самым пряча своё счастливое лицо, — поэтому-то я и отказался от отпуска. Нам теперь необходимы деньги, и я буду делать всё, чтобы обеспечивать и удовлетворять своих малышек. — Ч…Что? Чон Чонгук! Что за шутки?! — Я купил тест сегодня, завтра утром сам убедишься, а сейчас давай спать, ты меня извёл весь. А я-то думал, что ты у меня тот ещё мышонок, — по-доброму захохотал Чон, обнимая Чимина сильнее, желая ощущать и своим животом маленькую зарождающуюся между ними жизнь.