эмоциональный омега.

Знаете, люди по своей природе, сколько бы не жили в этом мире, никогда не любили и не полюбят встречаться лицом к лицу со своими разочарованиями, падениями, идти на встречу, заранее зная, что она закончится крахом, расставанием, а залитое слезами сердце не будет утешено. Но всегда есть исключения. В крайне эмоциональном Чимине был заложен мазохизм при рождении, он мученик по натуре, либо пытается казаться таким. Специально прыгает в омут с головой, знает, что потом неделю не выйдет из дома, будет реветь навзрыд все эти дни, укрываясь одеялом, строя для себя купол независимости и недосягаемости для других проблем. Чимин всегда это знал, но шел на склоки с Чонгуком, ссорился с ним, чтобы потом страдать. Он такой, и его не переделать, уже поздно. Ноги так и трясутся, а ручки в уже свойственной им манере поглаживают пока что плоский живот, ощущая присутствие ребенка, даже пока слишком маленького для такого. Жизнь теплится в нем, как и желание защитить ребенка, поставить его на ноги, пусть и самостоятельно, но сделать его центром всего, раз уж не получилось устроить личную жизнь. Чонгук опаздывает на встречу, изводя Чимина догадками, вынуждая вновь и вновь проходить через душевные муки, пить пустую воду, от которой уже тошнит, но вдруг альфа не придёт вовсе, вдруг так и бросит — тупо и без объяснений? Всё хорошо, просто у Чонгука работа, он задержался, пытается унять подступающую к вискам боль омега, массируя пальцами места, где раздаются мучительные постукивания. Желудок сводит непонятной судорогой, будто маленький теплящийся в нем комочек понемногу вбивает миниатюрным молоточком ласковые: «Папочка, я здесь, я с тобой, ты ведь меня не бросишь?», и естественно не бросит. Поревёт, поубивается — но не сделает ничего плохого. Чонгук тем временем появляется в зоне видимости омеги, поправляет свой пиджак, который Чимин только недавно стирал вручную из-за появившихся разводов от ручки у кромок рукавов. Альфа не спешит идти за столик, беседует с управляющим, и Минни думает, что наверняка тот не хочет тратить на него время, поэтому сходу уже заказывает нужное, а только после этого подсаживается к нему. Напряжённый долгий взгляд, немного тревожный, будто действительно выжидающий того момента, чтобы сказать роковое «давай расстанемся». Чимин уже полностью настраивается, чтобы, проглотив всю боль и обреченность, тихо кивнуть, потупив взгляд в столовые приборы, натертые до блеска так, что в них отражается висящая на потолке люстра. Но в ответ… Ничего не происходит, Чонгук долго откашливается, озаряется и постоянно поправляет столовые приборы, а когда за стол приносят ему бокал белого вина (другие виды алкоголя он не переносил на дух, от всего не только нещадно мутило, но и раскалывалась голова по утрам в придачу к недельному пошатыванию), а омеге апельсиновый сок, то Гук вообще принялся почесывать свою шею, при этом объясняя, что, так и так, Чимин же беременный (будто это было для кого-то новостью). — У тебя всё хорошо? — интересуется омега, склоняя голову набок, отчего волосы ловят отблески ярких лампочек, прикрепленных к люстре. Чонгук теряет дар речи. Именно в этот момент, в эту секунду, когда Чимин медленно моргает, не в силах выдерживать яркий свет. Он сам кажется источником света, энергии и новой нотки запаха, ещё не посетившей этот мир в полноценной мере. Чудо света, не иначе, а у альфы трепет пред самим актом зарождения жизни, хрупким организмом, будущим папочкой, наверняка любящим и лучезарным. Минни никогда не изменится, если только в лучшую сторону. И хочется уже поскорее увидеть, как он в одних только трусах-боксерах и повязанном поверх них фартуке будет укачивать ребенка на руках и проверять температуру в бутылочке с молочной смесью, как после даст маленькому чаду покушать, а тот будет хвататься ручками за бутылочку, усердно заглатывать, будто это последний глоток в его жизни, а после заснет спокойным сном, всё так же держа бутылочку в руках, но только отвернувшись, прижимаясь губками в груди мужчины, по инерции выполняя те же движения, что и с соской ранее. И, естественно, как-нибудь да их застанут, заснувшими на диване, когда ребеночек будет спать на животике, поверх идеального торса его папочки, а тот будет прижимать маленькое хрупкое тельце к себе, тоже будучи в царстве Морфея, но чувствуя тот грузик ответственности, что посапывает в солнечное сплетение. У Чонгука мечты, детально зарисованные эпизоды будущей жизни, а Чимин думает, что всё — аут, пиши — пропало. Омега подносит стакан сока к губам, вместе с этим слыша наконец-таки прозвучавшее «нам надо поговорить», закашливается и задыхается, откидываясь спиной на спинку стула. Гук сразу же подскакивает с места и помогает выплюнуть изо рта причину сего происшествия. Золотое кольцо блестит на ладони, маленькое, специально сделанное на миниатюрные омежьи пальчики. — Что это?! Чонгук улыбается, сидит перед Чимином на коленях и тянет руки к бокам своей пары, но получает хрип и злобный взгляд в ответ. — Выйдешь за меня? — Чон Чонгук, я так понимаю, у тебя просто не хватило денег на киллера, поэтому ты решил распрощаться со мной таким способом? — хрипит Чимин в ответ, скрывая колечко в дрожащем кулаке. — Ты нормальный? — Просто скажи уже «да». Я же знаю, что ты меня любишь… или нет? — он заметно грустнеет, убирая руки, понимая, что, похоже, уже не в праве претендовать на омегу, который вдруг за последние недели внезапно охладел к нему, как только узнал о своей беременности. Ну вот Чон Чонгук, сильный альфа, который готов взять ответственность за своих сперматозоидов на себя, чего ещё надо и зачем Чимин так выкобенивается? — Ты точно идиот, если думаешь, что я тебя не люблю! Дурак! Просто придурок, который положил кольцо в непрозрачный сок! — миниатюрные кулачки, один из них с колечком и сжат сильно, чтобы не потерять дорогую вещь, обрушиваются на грудь альфы, который действительно идиот с самой придурковатой улыбкой, которую когда-либо видели посетители ресторана, наблюдающие сие событие. — Ты! Ты хоть знаешь, как я волновался? Я думал, что ты бросишь меня! Чонгук только ловит взгляд Чимина и понимает, что тот уже ревет. Щеки, до этого пухлые и бледные, становятся красными и влажными. И причина слезам непонятна, тут сразу всё ударяет скопом, и положительное, и отрицательное — всё, что успел пережить омега за последние дни. Чимин, как настоящий маленький ребёнок, тянется к своему любимому руками, обхватывает его шею и перемещается к нему на колени, и им все равно, что вести себя так в ресторане — верх неприличия, но все наблюдающие, кстати, даже перестают есть и не смотрят на пару как-то осуждающе. Некоторые омеги ловят себя на мысли, что ещё чуть-чуть — и они заплачут вместе с этим переполненным счастьем парнем. Все восхищены, а любовь, что витает в воздухе из-за Чимина и Чонгука, заставляет пропускать удары сердца и смущаться, когда влюбленные целуются, долго и тягуче, иступленные за последние дни разлукой и нуждой к осязанию друг друга. Гук взметает свою руку в воздух, показывает безымянный палец с обручальным колечком, хвастается, что его уже несколько дней носит, а Минни отводит взгляд, мысленно коря себя за то, что из-за депрессии не заметил этого. Омега позволяет надеть на себя колечко и, хихикая, целует руку своего альфы, ластясь, преданно и покорно, после запечатлевая невинный, пропитанный любовью и нежностью поцелуй на идеально очерченной скуле. — Всё, теперь ты окольцован. Слышишь? Чимин, ты, то есть вы, — тут Чонгук обнимает омегу сильнее, притягивая его живот к себе, желая таким образом «окружить» ребенка теплом двух родителей, их чувствами, — пока вы у меня окольцованы, вы ни секунды не пробудете без моей любви и заботы. Вы мои самые драгоценные крошки. Чимин смотрит долго-долго на радостное лицо, дивясь тому, с какой серьезностью всё было сказано, и не может поверить всему происходящему, вновь заходится в плаче, от счастья, естественно. Просто потому что Чонгук — именно его альфа. Гук рядом, а когда это происходит, то дитя внутри омеги будто смеется заливистым смехом, вынуждая разноситься стаю бабочек по всему туловищу и щекотать его влюбленное сердце. Какой же он все-таки чересчур эмоциональный, но любим и ценим Чонгуком за это, и это самое главное.