Dreams and Dreams.

Однажды Папирусу приснился сон. Сон, в котором был он сам. Этот «он» был полон сожалений. Он смотрел с беспокойством в раздраженное лицо своей копии. Папирусу хотелось выругаться, потребовать отчёта о том, где он находится, а затем придушить сопляка в этом нелепом костюме, что был так похож на него. Он общался с человеком. Со сраным человеком, которого должен был прикончить. Тот Папирус по-дурацки смеялся, валялся в снегу и выстраивал глупые головоломки. Тогда-то Папирус и заметил его. Санс. Монстр, не вызвавший в своем брате ни капли семейной тоски. Он лениво разлёживался на своем посту, пытался всучить другим тварям (что были еще ничтожнее существ из мира Папируса) и человеку какую-то ересь: горячий снег; хот-доги, сложенные башенкой на макушке; бесполезный телескоп, после которого под глазом остается синяк. Папирус не понимал, для чего все еще находится здесь, однако единственная верная мысль напрочь у-СКЕЛЕТ-илась в его голове: неважно, в каком мире тебе встретится Санс, он останется все тем же бесхребетным мешком с костями. Однако… Папирус чувствовал — это не всё. Он ощущал, что за сказками на ночь, за пьяными россказнями Гриллби о своём невероятном брате, крылось что-то ещё. Поэтому он успокоился и, к своему удивлению, терпеливо застыл в ожидании. То, чего ждал Папирус, пришло совсем скоро. Другой Санс обратился к нему, и взгляд его был неуютным. Папирус привык к беспокойству и нервозности, граничащими со страхом, глаз брата, огоньки в которых беспрерывно дрожали и бежали из стороны в сторону. Глазницы этого Санса были пустыми, однако отчего-то Папирус ощущал в них насмешку. — Эй, знаешь, ты не похож на моего Папса. Он… — Санс усмехнулся, и его улыбка стала шире. — Совсем не жалкий. Мой Папс не забитый слабак, он всегда смотрит трудностям в лицо. Он ни одной косточки мухе не сломает, — видя, что глава королевской гвардии задрал голову, выпрямившись, словно аршин проглотил, лицо Санса просияло: — Эй, приятель, ты, кажется, о- КОСТ-енел. Все Сансы, определенно, отвратительны. — Эй, что ты творишь, Санс! — Завопил другой Папирус. Он был перепачкан в чём-то черном, а на руках поверх перчаток оказались надетыми кухонные рукавицы с милым узором. — Откуда бы этот монстр не пришёл, он всё ещё остается Великим Папирусом! — После чего младший из братьев-скелетов рассмеялся своим фирменным смехом. — Извини, другой я, мой брат не хотел тебя обидеть. Так ведь, Санс? — Ага, бро. — Вот видишь! Папирус из совершенно иного мира улыбался, нетерпеливо ёрзал на месте, но было видно, что его волнение нарастает, а напускная веселость постепенно исчезает. — Ньех… На самом деле, ему в таких ситуациях легче разговаривать. — Например то, что этот Папирус – самодовольный и эгоистичный судак? — Санс!!! Нельзя называть монстров рыбами! — Ок. Младший скелет снова вздыхает, собираясь с мыслями, выуживая их из своей пустой черепушки. — На самом деле всё, что я хочу сказать, так это то… В общем! Если ты это действительно я, то ты будешь держаться за свою семью, за человека, за Андайн, за… — Воу-воу, тише, Папс. Думаю, он догнал. Но Папирус не хотел останавливаться. Он был перевозбужден тем, что должен вправить мозги самому себе. Эта великая миссия подстать величию Папируса. В конце концов, не так ли поступают герои из сказок Санса? — И… И… Санс – это мой бро. Лентяй, идиот, бездельник. Но я всё равно рад, что он есть. Уверен, твой Санс такой же! Поэтому не будь с ним слишком строг. И великий Папирус ненадолго замолчал. Ему не хотелось, чтобы важные слова воспринимались как нравоучения. Но тем не менее, если опустить их, то пропадёт весь смысл встречи. — А иначе в один день не поймёшь, как потерял его. Тот Папирус больше ничего не сказал — только выжидающе смотрел. Ему хотелось донести эти слова до самого себя, потому что он верит, что, неважно, в какой вселенной находится Папирус, суть у него одна. Только вот ему никто не сказал, что в закрытую дверь достучаться не получится. Папирус пропускает момент, когда на место него самого встает Санс. — У нас не так много времени, поэтому слушай внимательно, — казалось, после его слов в воздухе застыли даже звуки, а окружающий мир потемнел. — Несмотря ни на что, я люблю мелкую. По-своему. Однако если бы она попыталась хоть раз тронуть Папса в этой временной линии… За его спиной пронеслись десятки, сотни кадров. Тело человека протыкают кости. Его превращают в пепел. Он падает на последнем издыхании. Принимает пощаду и умирает без шанса увернуться. -…Я бы, не задумываясь, убил её. Санс усмехается, и он снова принимает вальяжный вид. Это случается непозволительно редко, но сейчас Папирус не может сдержать своего удивления. Ему хочется высказаться, только вот его голос нем, как если бы он был заперт в вакууме. Тем временем, мир начал выцветать. — Я сделаю всё, чтобы защитить своего брата. Санс беззвучно произносит что-то напоследок одними зубами, но Папирус не может его расслышать, так как оказывается вырванным из сна знакомым вскриком. Он обхватывает череп руками и заходится протяжным мученическим стоном, пытаясь заглушить настойчивый голос у себя в голове. «И все мы, Сансы, одинаковы». *** Папирус не может забыть своего сна. Он раздражен ещё больше, чем обычно. Его злит все: от пыли, кружащей по комнате, до удара вилки о тарелки. Смешки Санса не могли остаться незамеченными. Его жалкие оправдание и семя ссоры, брошенное в такую же, как и всегда, напряженную беседу — тоже. — Хэй, Босс, остынь. Тебе нужно охладиться. «Все мы, Сансы, одинаковы». Нет. Нет. Нет. Нет. Этого не может быть. Ни за что. Санс — слабак. Сон — ложь, игры воспаленного и усталого от погони за человеческим дитём сознания. — В-все, что нужно этому ребенку – это пощада. «Все мы, Сансы, одинаковы». Когда Санс, его немощный, бесполезный, ничтожный Санс, встает, что-то с протестом поднимается и в Папирусе. — Один шаг – и ты труп. Он действует прежде, чем понимает, что в самом деле должен предпринять. Старший брат применяет против младшего одну из самых действенных и обезоруживающих своих атак — столп костей. — Я лучше сдохну, пытаясь хоть раз в своей сраной жизни поступить правильно, чем сгнию в твоей тени. «Все мы, Сансы, одинаковы», — произносит тем же голосом словно демон у него в голове. Снова и снова. Папирус сходит с ума. Младший брат без труда разрезает кости и, бросив пару слов напоследок, исчезает, словно его и не было. Папирусу хочется прокричать его имя, но он быстро себя осекает. «А иначе в один день не поймешь, как потерял его» Никогда за свою долгую жизнь Папирусу не было так страшно. *** Санса не было в Сноудине. Об этом Папирус вскоре узнал, наорав и до усрачки напугав всех его жителей. На деле, он сам не понимал причины вздымающейся изнутри паники. Да, черт возьми, ебучей паники. Если Папирус найдет его по несчастливой случайности живым, то убьет своими собственными руками. Зацепка появилась очень скоро. Существо в уродливой раскраске, не похожее ни на одного из монстров, замечено в Вотерфолле. Какой-то безрукий уродец в желтом окрасе унылым, но ехидным голосом заявил: «Сестра сказала, что Андайн знает, где человек». Она не должна добраться до Санса раньше Папируса. Андайн сильна и спустя столь долгое время неизвестно, на что способны она, её накопившаяся злоба, её жажда мести. И может у сопляка и есть сила, но с настырностью — не решимостью — чёртовой рыбины ему не справиться. Она всегда знала об окружающих больше, чем они сами: примером могут служить как неозвученные чувства Альфис к ней, так и громкое заявление о привязанности скеле-братьев (за что, преимущественно, Папирус и вышвырнул её из гвардии). Если вкратце, Андайн могла заговорить кого угодно. Кто знает, что она намелит доверчивому Азгору, если приведет Санса ко двору? Король беспощадно убьёт его — монстра, заклейменного «изменником», «предателем». Со времён смерти обоих своих детей и ухода жены, нет ничего, что бы покоробило его душу. Стоит Папирусу опоздать всего на пару метров… Глава королевской стражи замирает как вкопанный. Он внезапно осознает, что ни разу не вспомнил о том, что станет с ним самим. *** Папирус успевает прийти вовремя, и, что главное, добраться незамеченным. До него долетают обрывки диалога. Что примечательно, он прячется там же, где таймлайном раньше прятался его брат. - …Азгор не сможет к нему приебаться. — Ох, ты действительно думаешь, что между братом и службой, он выберет работу? На лице Андайн — усмешка. Папирусу не ясна её причина, Сансу — тоже. К сожалению, они оба далеки от истины. «Ну же, заткни эту суку», — с удовольствием думал Папирус, стараясь не обращать внимания на то, насколько сильно человек вцепился в куртку его брата. Но Санс молчал. Молчал, не сосредоточенный, а озадаченный. «Что?» Они, конечно, ни разу не говорили об этом, но разве оно не было само собой разумеющимся? Все эти тренировки, принцип «убей или будь убит», ругань и порицания — всё это для того, чтобы Санс стал сильнее. Для того, чтобы защитить его. Только вот, кажется, Папирус сам забыл, для чего всё затевалось изначально. Цветок шепчет о чём-то Сансу, тот, занервничав, невнятно ему отвечает. Затем ребёнок на руках передаёт своему спутнику сообщение, что тот озвучивает младшему брату Папируса. Он немного удивляется, после чего человек дарит ему свою нежную улыбку. «Ну же, прихлопни его, Санс. Что за сопли?» Но, к его удивлению, брат позволяет себе улыбку и, потрепав ребёнка по волосам, отпускает мелкую со словами: «Я задержу её, спеши к точке сохранения». Папирусу гнусаво на душе, но вместе с тем, что-то гложет и дерёт его изнутри. Папирус не знал, что Санс умеет улыбаться. Папирус не знал, что Санс умеет щадить. Папирус не знал, что Санс умеет жертвовать собой. Папирус не знал, насколько плохим братом он был. Андайн замахивается своим громоздким копьем, коим она за раз сокрушала толпы монстров — яд и мощь быстро давали свои результаты. В ответ Санс поднимает кости, готовый защищаться, но не атаковать первым. Она ударяет, но Санс успевает отскочить, что только больше злит Андайн. Тем не менее она остаётся открытой, и представляется прекрасная возможность проткнуть её грудь, но он только защищается, умело маневрируя и не позволяя себя задеть, даже когда шанс уклониться становится ничтожным. — Да… Даже самый ужасный человек может измениться, если постарается, — произнёс он, чем поверг в шок и своего брата, и Андайн. — Я хочу. Хочу попытаться. Бывшая глава Стражи громко засмеялась, хватаясь за лоб. — Будучи всего лишь обузой и тенью своего брата, ты настолько отчаялся, что уподобился человеку? Но ты не человек, Санс, ты монстр! У монстров нет решимости; мы один за одним передОхнем, сопляк! Только так можно выбраться. Но Санс был твёрд, он стоял на своём, не желая отступать. Что настолько сильно могло повлиять на него? Хотя конечно, отмечает Папирус, если бы не сегодняшний сон, он бы и сам, наверное, встал на сторону Андайн. — Если мы не изменимся, то выбираться будет уже некому. И он снова щадит её. Санс кажется спокойным, но он сомневается, колеблется. Сомневается в себе, но не в своем решении. Проходит какое-то время, достаточное для того, чтобы ярость вскипела в Андайн, а Санс, не привыкший столько двигаться, устал. Он оступается, споткнувшись о камень, и этой ошибки ей оказывается достаточно, чтобы произвести одну быструю, но точную атаку. Заслужить пощаду сложнее, чем отобрать чью-то жизнь. Санс надеется, что Фриск успела сохраниться. Санс надеется, что происходящее с ним сейчас — последствия правильного выбора, а не принципа: «убей или будь убит». Санс немного жалеет о том, что жил. Но рокового удара не происходит. Над ним нагромождается тень, а Андайн издает бессвязные и неосмысленные звуки, полные удивления. Папируса здесь быть не должно. — Б… Босс! Папирус не поворачивается к нему, и вместе со словами благодарности Сансу больше всего на свете хочется умереть. — Андайн, ты услужила большую службу Гвардии. Король тебя не забудет, я упомяну в отчётах это и то, как ты отыскала моего брата. Папирус поднимает в воздух кости и, кажется, даже земля дрожит, а оба его глаза пылают алым. — Надеюсь, на этом мы договорились. — Направив атаку Андайн, Папирус метнул оружие в её сторону, отчего Санс за его спиной дёрнулся. Однако старший брат только пригвоздил к стене свою бывшую конкурентку. — Ведь так? Андайн полна ненависти. Она теперь знает, на какие рычаги нужно давить. Когда в следующий раз случится нападение — всего лишь вопрос времени, однако она выдает сквозь зубы: — Конечно. После чего, обменявшись с Андайн долгими взглядами, Папирус разворачивается, ступая в сторону Сноудина. — Босс, я… — Дома поговорим. И Санс чувствует, что встреча с Андайн вскоре покажется ему цветочками. *** Их дом, который местные и так по возможности обходят стороной, сейчас трясется от ора внутри него. — Ты, блять, просто ебанутый! Щадить эту суку? Совсем с катушек съехал, Санс?! Ты что, из ваты сделан! — Вообще-то из костей. За что он справедливо получает затрещину, от которой болезненно стонет. Когда брат Санса по-настоящему злится, он чересчур много ругается. — А человек! Чем ты думал, когда водился с ним?! Он убил бы тебя даже с одной сраной палкой! Сансу хотелось сказать, что это не так, но он понимал, почему Папирус говорит об этом. У Санса всего 1 очко здоровья, 1 защита и 1 атака. Нет ни одного монстра в подземелье с настолько низкими характеристиками. Пока его брат сидел, посаженный на стул, словно провинившийся ребёнок (однако вид у него не был виноватый), Папирус нагонял круги по комнате, не забывая жестикулировать. По закону жанра, сейчас из носа у него должен пойти пар от возмущения. — Ты идиот! Бездельник! Трутень! Не могу поверить, что ты все ещё не подох на своем посту, у тебя отлично получается! Да ты хоть понимаешь..! Санс смотрит куда-то в сторону, напряжённый. Он наверняка уже жалеет о том, что оказался спасен. «Поэтому не будь с ним слишком строг.» Он просто хотел сказать, что волновался. Что Санс не понимает, насколько сильно. Они с братом никогда не разговаривали о чём-то подобном, и Папирус теперь понимает — это от того, что он как старший никогда не мог начать. Санс пытался, правда, эффекта этого особого не возымело. Поэтому сейчас Папирус подходит и кладет руки ему на плечи. Санс вздрагивает и поднимает голову. — Сюда ещё упадут люди. И среди них будут те, кого тебе не будет жаль; кого ты не захочешь щадить. Мы получим души, конечно же. Но не такой ценой. Я не смогу получить нового брата так же, как получу нового человека, — он замолкает, но затем исправляет себя: — Не смогу получить нового тебя. Даже если бы это означало предательство или лишило меня головы, я бы не стал. Душа человека не равна душе монстра. Души всех людей не равны твоей душе. Папирус ненавидел разводить сопли, но судя по удивлённому и проникнувшемуся лицу Санса, ему стоило делать это чаще. — Ты мой брат, Санс, — однако взгляд затем потемнел. — Но я как псих сегодня носился по всему Сноудину, поэтому если ты ещё хоть раз выкинешь подобное… — плечи младшего брата дёрнулись, и Папирус вздохнул. Надо сбавить обороты. — В любом случае, что тебе в конце сказал… человек? Сложно говорить, что это был человек, потому что на самом деле говорил цветок. Санс недолго молчал, потупив взгляд, после чего, снова посмотрев на брата, он выглядел немного неловко и смущённо. — Она сказала, что с удовольствием попробовала бы твои спагетти. Он улыбнулся, и Папирус, на миг удивившись, не сдержал ответной улыбки. Он давно забыл, как это делается. Может быть, этот ребенок и правда всего лишь хочет помочь им выбраться. — Значит, сегодня ужин на троих.