Тридцать ответных роз

      С самого детства Стайлз Стилински не мог понять почему люди так стремятся полюбить. Каждой сказкой, в конце которой главный герой оказывался счастлив с кем-то, маленький омега был недоволен. И как бы старший Стилински не пытался объяснить сыну, что такое «любовь» и почему она способна открыть в людях желание геройствовать или делать глупости, ребенок говорил ёмкое «не верю» и отворачивался носом к стене.       Все были уверены, что стоит ему подрасти, как желанное всеми чувство пронзит и его сердце. Но годы шли, и из гиперактивного карапуза вырос не менее гиперактивный парень, которому так и не довелось ощутить сердечные томления.       Слушая окруживший его гул причитаний и уверений, что всё ещё обязательно случится, Стайлз фыркал беззлобно, удивляясь чужой глупости. Никто из знакомых не хотел понимать того, что он был действительно счастлив, не испытывая мук неразделенной любви, не сгорая в пожаре ответных чувств. — У тебя ещё всё впереди, — уверял омегу лучший друг и альфа по совместительству.       Слушая Скотта, Стайлз каждый раз не мог сдержать рвущийся наружу сарказм. — Чувак, если бы я хотел стать влюбленным идиотом, я бы уже давно крутил хвостом перед всеми и каждым. Хотя, если разбирать этот вопрос детально, хвоста у меня, конечно, нет, но это не отменяет того факта, что я бы, будь он у меня, а он бы у меня был, я в этом не сомневаюсь, ты же меня знаешь, обязательно попытался им покрутить. Или правильней сказать «помахать»? Но я бы непременно... — Я понял, понял. Больше об этом не говорю.       Стайлз, каждый раз улыбаясь и смотря на поднимающего вверх ладони Скотта, конечно же знал, что этот разговор вновь будет начат, и ему в очередной раз придётся делать вид, что его СДВГ не дает ему возможности нормально сконцентрироваться на безумно важном — три «ха-ха» каком важном — вопросе.       Но в жизни каждого наступает момент, когда всё резко перестает подходить под определение слова «прекрасно». Гуляя с друзьями и одной склизкой ящерицей по городу, Стайлз прибывал в комфортной для себя атмосфере. Солнце, пение птиц и отличное настроение поспособствовали даже тому, что Джексон, рассказывающий что-то Дэнни, казался омеге чуть менее конченым придурком, чем обычно, а это уже нонсенс, так как Джексон был тем ещё засранцем. — Вот это тачка, — неожиданно послышался восхищённый свист Скотта.       Стайлз верил своему бро. И если бро сказал, что где-то тут рычит двигателем крутая железная детка, значит она действительно стоит где-то неподалёку. Остаётся лишь найти эту красотку.       Омега только голову повернуть успел, как наткнулся глазами на сверкающий под солнечными лучами капот. Сказать, что машина была горяча, значит просто промолчать. Стайлз даже рот раскрыл, роняя слюни на асфальт под брезгливое фырканье засранца Джексона. Омега и не подумал начинать как-то оправдаться за столь откровенную реакцию. Его меньше всего сейчас волновало мнение привередливого беты. Ведь перед ним была самая сексуальная вещь, которая только могла существовать на этом свете, да простит ему эти слова любимый джиппи! — Порше куда лучше, — бросил вечно недовольный жизнью и тем, что ему поклоняется далеко не сто процентов населения планеты Джексон, словно нарочно пытаясь вывести единственного омегу в их компании из душевного равновесия.       На этот раз Стайлз даже обернулся, желая засвидетельствовать взгляд а-ля «как-можно-быть-таким-кретином». Началу очередной перепалки помешал звук захлопнувшей двери. Омега, снедаемый любопытством, тут же забил на кислую рожу ящероподобного парня и обратил всё своё внимание на водителя чёрной шевроле. Лучше бы он этого не делал...       Что там Стайлз говорил про «не бывает ничего более сексуального»? Забудьте нахрен, вычеркните эту строчку из протокола, тремя, а лучше сотней линий. А всё потому, что сейчас перед глазами омеги был кое-кто куда более горячий, чем сотня малышек камаро.       Стайлз сглотнул вязкую слюну. От вида широкоплечего мужчины с трехдневной щетиной, украшающей щёки, и кожаной курткой, перекинутой через согнутую руку, хотелось как минимум начать визжать, а как максимум... Омега густо покраснел от того, что показала ему его же фантазия, пущенная в неограниченный полёт. Стоило незнакомцу повернуться к омеге спиной, как термин «горячий», закреплённый Стайлзом за каждым участком тела мужчины, показался вдруг жестоким ограничением чужой сексуальности. Этому индивиду нужно было немедленно прописать исключительно постельный режим, исключительно в кровати самого Стайлза и, как можно запросто догадаться, в исключительно голом виде. Незнакомца не портило даже выражение лица, всецело отражающее его полнейшее недовольство всем миром.       Когда широкие плечи были потеряны для взгляда, омега различил голос, зовущий его явно не в первый раз: — ...себя чувствуешь, бро?       Пока перед глазами маячило обеспокоенное лицо Скотта, омега безуспешно пытался запихнуть свои расплавленные мозги обратно в черепную коробку. Получалось откровенно хреново. Каждая фраза, появляющаяся в голове, упорно начиналась с лаконичного «бля» им же и заканчивалась. Стайлз моргнул пару десятков раз, приходя в себя. — Пиздец, Скотт... Это такой пиздец, — из вороха, мечущихся в голове восклицаний, это было единственным, которое язык не отказался произносить вслух.       Кто там говорил, что любовь прекрасна? Омега готов был выдать этому вруну майку с надписью «я облажался», потому что сейчас в груди у парня ничего хорошего не происходило. Всё сжималось и ныло, было больно дышать и невозможно мыслить с привычной дозой сарказма. Стайлз в ужасе понял, что он, кажется, пиздец как вляпался, а вот что теперь с этим делать совершенно точно не представлял.

***

      И вот он снова здесь. Стайлз осторожно осмотрелся и выдохнул взволнованно. Недалеко от входа в корпоративное здание уже застыла пара зевак, что явно успели его узнать. Приподняв плечи, словно это действительно поможет ему спрятаться от злорадности чужих взглядов, Стайлз приказал себе не дёргаться.       Не то, чтобы он нарочно вот уже месяц приходил на эту парковку перед огроменно-высоким бетонным небоскрёбом с одной единственной розочкой в руках. Вовсе нет! Просто звёзды так легли, а братья Джексона где-то в лесу откинули свои чешуйчатые конечности...       Омега недовольно укусил себя за губу, подавляя истеричный смешок. Даже ему самому эта отмазка казалась худшей из всех тех, которые его чересчур деятельный мозг успел произвести на свет за время их совместной жизни. Да кого он пытается обмануть? Себя, или скулящего из-за переполняющих его эмоций омежку, живущего в нём? Конечно же он специально, — ещё как специально, чёрт возьми, — приехал на другой конец города, чтобы в очередной раз оказаться «избитым» чужим безразличием. Щеки предательски заалели, а руки сильней сжались на треклятом цветке нежного розового цвета.       На ближайшем парковочном месте с оглушающим хлопком закрылась водительская дверь чёрной шевроле. Его конец был близок. Омега прекрасно это понимал, ведь уже отсюда видел, как альфа, летящий на него, ярко пылал негодованием, и слышал, как хрустели его пальцы, сжимаясь в железобетонные кулаки. Но вопреки всему иррациональная радость затопила грудь. Стайлз даже шагнул на встречу полыхающему гневом мужчине, поощрённый первой за тридцать дней каждодневных встреч столь яркой эмоцией, направленной в его сторону. Ну не дебил ли он? Лучше, пожалуй, не афишировать ответ на этот вопрос.       Поперхнувшись воздухом Стайлз именно сейчас вдруг подумал, что идея Скотта была так себе. На троечку из десяти. И почему мысль, что план, состоящий из двух слов, «подойди и познакомься», может помочь, пришла в его голову только сейчас? Спустя тридцать дней, Стайлз! И двадцать девять несчастных цветов, что были переданы в руки щетинистого — во всех смыслах этого слова — альфы-молчуна. Приклеившиеся к мужчине безликие прозвища уже начинали резать язык, но омега упорствовал в своём желание узнать имя до невозможности неразговорчивого альфы только от него самого и никак иначе.       Никто не возьмётся спорить, что первый шаг от омеги — событие запоминающееся и желанное для каждого альфы. Вот только разглядывая разъяренное лицо незнакомца, что надвигался сейчас на него с непоколебимой уверенностью асфальтоукладчика, Стайлз немножечко, самую малость — ага, Стилински, продолжай всё преуменьшать, — начал в этом сомневаться. Проглотив очередную свою шуточку, которая, омега успел это хорошо усвоить, за секунду могла бы вывести шагающего к нему мужчину из себя, Стайлз приосанился. Ему же никто не запрещал, пока он ещё жив, наслаждаться скользящей грацией чужих движений? Вот омега и вперился взглядом в направляющуюся к нему машину для убийств, на всякий случай задержав дыхание. — Я же предупреждал, — в двух шагах от него зарычал альфа.       Встряхивая — омега бы, конечно, предпочёл «втрахивая», но увы, увы, — парня раза в два меньше себя, приподнимая его же на добрый десяток сантиметров над землей, незнакомец был потрясающе красив. Стайлз задохнулся, чувствуя, что ещё немного и просто кинется на шею к этому угрюмому мужчине, чьё имя ему не удалось узнать даже спустя тридцать встреч! Не то, чтобы Стайлз не мог немного заморочиться, найти и прошерстить списки всех работников немаленького такого офисного здания и вообще запариться по поводу поиска личных данных одного хмуромордого индивида. Мог, конечно же, мог, вот только... Впервые омега загорелся желанием, чтобы кто-то сам захотел рассказать ему всё о себе самом. Именно поэтому его безупречный незнакомец и продолжал оставаться безымянным. Это было одновременно, и обидно, и... «мило»? От конфетности использованного им слова захотелось немедленно вывалить свой язык на всеобщее обозрение и хорошенько помыть его с мылом. Побороть навязчивое желание Стайлзу удалось с большим трудом. Но стоило глазам подняться, встретившись с гневным взглядом альфы, и треклятое «мило» по новой закружило мысли в волнительном вальсе. — При... вет.       Прозвучало очередное приветствие, в ответ на которое омега получил лишь нахмурившиеся в своей самой любимой манере брови. Стайлз определённо нуждался в курсах, где его научили бы чтению по бровям. Он был согласен даже вступить в секту, лишь бы начать понимать те молчаливые угрозы, что адресовались ему. «Мазохист. Не иначе», — промелькнула в голове меланхоличная мысль. — Прекрати этот цирк!       Стайлз оживлённо дёрнулся. Сегодня что, был его счастливый день? Альфа произнёс уже вторую фразу, а ведь они и минуты ещё вместе не пробыли. На губах расцвела наиглупейшая из всех возможных улыбок. Изловчившись, омега поднял руку с зажатой в ней розой, попутно проклиная смущение, разрисовавшее щёки румянцем. — Чувак, это всего-навсего ещё одна попытка, но Стайлз готов продолжать! Вот честное слово готов, — воодушевления в голосе скрыть было невозможно.       Ноги как-то слишком неожиданно нащупали под собой асфальт. Колени, не ожидавшие такого подарка, подогнулись, а нос Стайлза выиграл джек-пот в какой-то божественной лотереи, главным призом в которой было близкое знакомство с широченной грудью альфы. Карие глаза омеги испуганно распахнулись, в то время как зелёные напротив предостерегающе сузились. Если в первую секунду в голове парня ещё и промелькнула паническая мысль, что контакт их тел должен быть моментально разорван, то во вторую — она была благополучно поглощена другой, куда более привлекательной. Ну не убьёт же несчастного омегу обладатель самого восхитительного на свете пресса — такого тёплого, твёрдого и периодически вздымающегося в такт дыханию, — за простую неловкость?..       Когда его за шкирку оттянули назад, Стайлз с ужасом осознал, что его шаловливые руки только что, задрав проклятую белую рубашку, устроили настоящую содомию, пробежавшись кончиками пальцев по каждому из шести кубиков пресса.       Не успел омега и рта раскрыть, как его спиной была протёрта ближайшая из стен. Выбитый ударом воздух из лёгких отказался в них возвращаться, когда лицо альфы оказалось в миллиметре от лица Стайлза. Пока парнишка хрипел, пытаясь думать о чём угодно, кроме чужих губ, альфа заговорил тихим злым шёпотом: — Намереваешься лечь под меня — милости прошу, — прошипел, притискивая омегу своим телом ещё ближе к стене, — только хватит уже этого фарса. Выбирай время. Раздвинешь ноги, и я смогу, наконец, вздохнуть спокойно.       Секундная тишина затянулась, кажется, на целый час. Стайлз с поднятой на уровне глаз розой и приоткрытым ртом молчал, пока всё его тело леденело от услышанного. Впервые за всю, мать её, жизнь он молчал так долго.       Обида и боль, словно устроив бой на мечах, зазвенели в груди. Омега задержал дыхание, пытаясь побороть нахлынувшее на него оцепенение. Что ему там говорили о возвышенном чувстве, называемом любовью? Его жаждет испытать каждый? И это самое лучшее чувство на земле? Грёбаная чушь из сказок для малолеток.       Сглотнув, омега уронил на землю цветок, что вдруг обжёг ему пальцы. Роза упала на пыльный асфальт, оставшись недовольной тем, что ею так никто и не восхитился. — Простите. Кажется, я вас с кем-то перепутал, — выдавил холодно Стайлз, низко опуская голову.       Руки с его распахнутой рубашки тут же пропали. Довольный тем, что добился своего, альфа развернулся на сто восемьдесят и кинул: — То-то же.       Стайлз на это даже глаз не поднял от серой затвердевшей массы под своими ногами. Дыша часто-часто, он позволил себе лишь прислушиваться к шороху удаляющихся шагов. Боясь вновь обмануться видением чужого силуэта, омега помчался прочь, на ходу царапая пальцами грудь аккурат напротив стонущего от боли сердца.