Мгновения жизни

Вопреки ожиданиям Эйлин, в конверте лежала обычная ведомость, сообщающая о количестве проданных зелий за последний месяц, а также выписка с информацией о полагающемся проценте с продажи. Разочарованно вздохнув, она отложила письмо на подоконник и, выдворив птицу без традиционного угощения, закрыла окно. В глубине души, разрывая конверт, она очень надеялась найти там письмо от Тобиаса. В идеале с извинениями и желанием вернуться домой, но даже просто любые строки, написанные его рукой, были бы очень кстати. Снова взяв ведомость в руки, она вчиталась в итоговую сумму и загрустила еще больше, обнаружив, что продажи зелий упали и было даже несколько возвратов по причине «подозрительного запаха». В конце листка рукой владельца аптеки была сделана приписка о том, что если дела не улучшатся, то сотрудничество придется прекратить по причинам «и так понятным, если посмотреть ведомость». − Это не из Хогвартса, − уже утвердительно сказал Северус, внимательно глядя в лицо матери. — От папы? − Нет, от моего работодателя. Твой папа был прав, Сев, живя только на процент от моих зелий, мы очень быстро догоним Бэнксов. Или вот, − она оглянулась и, сунув руку в блюдо, вытянула оттуда шоколадный батончик, − будем есть ворованные конфеты. Северус покраснел, очередной раз мысленно ругая себя за такую доверчивость, и во что бы то ни стало решил отомстить своим так называемым друзьям. «Главное, время, я не буду спешить, и они получат по заслугам, за все», − решил он, стараясь не смотреть, как мама берет уже вторую конфету. Сам он принципиально решил, что больше к ним не притронется. Да и вообще сомневался, что будет любить сладкое, как раньше. Теперь шоколад для него был с привкусом стыда и лжи, а это не делало его таким вкусным, как прежде. Без аппетита поужинав стряпней Северуса, они разошлись спать по своим комнатам, но так и не смогли заснуть. Лежа каждый в своей постели и глядя в потолок, оба строили планы. Но если Северус размышлял больше о мести, временно отодвинув конфликт родителей на второй план, то Эйлин, обнимая подушку Тобиаса и вдыхая ее запах, думала о том, как лучше извиниться за свои слова. «Это ужасно, − крутилось в ее голове, затмевая собой все прочие мысли. − Что меня дернуло сказать именно это? Почему маггл?» Хотя в глубине души она и знала, что сказала то, что хотела. Слова вылетели, потому что давно вертелись на кончике языка, и чувства, пусть и давно заглушенные бытом, никуда не делись. Что-то внутри нее все равно противилось и не хотело принимать Тобиаса-волшебника. «Так нечестно! − в который раз подумала она, переворачиваясь на бок и глядя, как в свете фонаря за окном кружится снег. — Нечестно, неправильно и обидно». Перед глазами живо встала сцена, когда отец, поняв, что дочь стала сквибом, так быстро и позорно сбежал. Тогда она еще подумала, что папа стесняется или просто настолько чувствителен, что не смог перенести такой новости. «А на деле он сбежал, как последний трус, потому что мамино проклятие, если это оно, как вирус может распространиться на остальных кровных родственников. Это подтверждает и резкое прекращение писем от Медеи», − вздохнула Эйлин, промокнув подушкой непрошеную слезинку. Она скучала по сестре, что была старше на пять лет и потому казалась такой взрослой и умной. С грустью Эйлин вспомнила, как могла рассказать Медее все, включая и свою влюбленность в этого странного маггла. Как Медея недовольно качала головой, но так и не выдала этой великой тайны родителям и даже несколько раз прикрывала сестру, когда та убегала на свидания. Эйлин усмехнулась, вспомнив, как Тобиас, ожидая ее у границы семейного дома, с восхищением в глазах смотрел, как вдруг, из ниоткуда, появляется его возлюбленная. Дом Принцев, как и многие дома волшебников, был скрыт от глаз магглов, и потому любого могло напугать внезапное появление человека из воздуха. Но только не Тобиаса. Этот маггл и покорил ее своим прогрессивным отношением к магии и готовностью поверить, что она самая настоящая ведьма просто с ее слов при знакомстве. − И вы верите, что я ведьма? — спросила она тогда, глядя на него с интересом и крутя в руках кончик длинной косы. — Не боитесь, что я вас превращу в жабу? − А почему бы и нет? — с теплой улыбкой ответил ей Тобиас. − Не вижу ничего невозможного. Я множество раз сталкивался со странными явлениями и считаю, что мы многого не знаем. Но вот вопрос, что же делает ведьма в центре Лондона в кофейне? − Покупает себе самый лучший кофе, разумеется. Нигде не пробовала вкуснее, чем здесь. — Она улыбнулась и протянула продавцу деньги взамен на белую чашку и, лукаво посмотрев на Тобиаса, села за столик, где ее уже ждала сестра. − Он в твоем вкусе, − загадочно произнесла Медея, наблюдавшая за молодыми людьми со стороны. В ответ Эйлин только пожала плечами и начала говорить о недавно сданных экзаменах, но все же изредка бросала взгляд на столик у окна, куда, взяв свой заказ, в одиночестве сел Тобиас. Что примечательно, пил он, в отличие от сестер, из картонного стаканчика, предназначенного на вынос. Молодой человек тоже время от времени смотрел на Эйлин и, если их взгляды пересекались, очень мило краснел. Допив кофе, он взял ручку и, вынув из кармана летних брюк листок, оторвал от него половину и что-то быстро написал, а затем, словно через силу, подошел к столику сестер и, слегка поклонившись Медее, положил записку перед Эйлин. − Я буду очень рад, если вы придете. К сожалению, я уже сильно опаздываю, но мне бы очень хотелось продолжить наше занимательное знакомство. Не проронив больше ни слова, он снова поклонился сначала Эйлин, а затем уже Медее и едва ли не выбежал из кафе, явно чувствуя себя очень неловко. − Видела, как он покраснел? Вылетел отсюда как пробка, смешной такой! — Медея заливалась смехом, в то время как Эйлин, гордо улыбаясь, положила листок с адресом в карман летней мантии. − А мне показалось, что это было очень мило, − тихо сказала она, выглядя донельзя довольной и счастливой. Эйлин улыбнулась, словно на несколько секунд вернулась в те волнительные мгновения жизни. Тогда все казалось таким легким, таким простым и воздушным, что, несмотря на все доводы сестры, она лишь, отмахиваясь, отвечала, что это будет просто встреча. В конце концов, встретиться с этим парнем стоит и ради того, чтобы узнать мир магглов не только на примере одной кофейни. Так, прикрываемая сестрой, руководствуясь местом и временем на клочке бумаги, она отправилась на свидание. Оно не было первым в жизни, но отчего-то стало самым волнительным. До этого она гуляла с Шелдоном Пагсли, но не считала те свидания серьезными. «Гулять с однокурсником в своей же школе, − размышляла она тогда, − это все равно, что, имея большой дом, никогда не покидать своей спальни». Обозначенный в адресе дом оказался кинотеатром, где под афишей, одетый в легкую рубашку и брюки, с ромашками в руках стоял Тобиас. Он напряженно вглядывался в толпу, ища силуэт загадочной незнакомки в каждой встречной женщине, и, увидев, как она в таком же, что и в день знакомства платье странного кроя, больше напоминавшем длинную сорочку, пересекла улицу, широко улыбнулся. − Здравствуйте, − сказал он, когда Эйлин подошла ближе и, смущенно улыбаясь, посмотрела ему в лицо. — Мы тогда не познакомились, меня зовут Тобиас Снейп. А это вам. − Эйлин, − представилась она, принимая цветы и мысленно ставя Тобиасу плюс за этот жест. Пагсли цветов не дарил, предпочитая их поцелуям и обжиманиям в закрытом классе. — Куда мы пойдем? Тобиас удивился и показал рукой наверх. − Сюда. В кино. Ты еще не смотрела этот фильм? Мне его рекомендовали как забавную комедию. − Наш человек в Гаване? — прочитала вслух Эйлин и, забавно сморщившись, призналась, что никогда раньше не была в кино. − Ну, тогда я думаю, что тебе в любом случае должно быть интересно. Если, конечно, ты не против кинематографа по религиозным соображениям? — он внимательно посмотрел на нее, ожидая ответа, и, получив отрицательный, расслабился и повел ее к кассам. − Я был не уверен, что ты придешь, потому не купил заранее, − оправдываясь, сказал Тобиас и протянул деньги кассиру. − Не страшно, − пожала плечами Эйлин, рассматривая молодого человека. «Кажется, он решил, что я из странной религиозной общины. Это интересно и, в принципе, может означать, что он толерантен, − размышляла она. — Это хорошо. А вот нос его большеват. Хотя, с другой стороны, похоже, именно нос делает его таким незаурядным и привлекательным. И глаза. Глаза очень красивые, как чай с лимоном в стеклянном стакане». Уйдя в свои мысли, она даже не заметила, как Тобиас провел ее внутрь кинотеатра, и пришла в себя только когда он, очевидно, не в первый раз позвал ее по имени. − Твои глаза похожи на чай, − невпопад сказала она, заставив его удивиться, а потом рассмеяться. − Ты самая необычная девушка из всех, что я видел, честно, − признался он, любуясь ее длинными волосами и смущенной улыбкой. — Так ты хочешь что-нибудь? Тут есть орешки… Он показал ей на буфет, но она тактично отказалась, вспомнив совет сестры не раскручивать явно небогатого парня на лишние траты. «И этот совет я выполняю до сих пор», − усмехнулась она и, поняв, что вряд ли уснет, завернулась в одеяло и влезла на широкий подоконник, все еще любуясь на снег. Дорога за окном стала однотонной и белой настолько, что, казалось, серая брусчатка исчезла под этим одеялом из снежинок. Обычно угрюмая улица на ее глазах становилась красивой и чистой, словно невеста, и Эйлин, сама от себя не ожидая, загрустила о том, что у них так и не случилось настоящей свадьбы.

***

Разобравшись с настырным мистером Аркеттом, требовавшим, чтобы в больницу немедленно, прямо в пять утра, доставили пиццу из итальянского ресторана, Тобиас в нескольких километрах от своего дома устало опустился на кресло в общем зале. За большим окном, занавешенным прозрачными шторами, валил густой снег, шапками налипая на деревья во дворе больницы. − Пришел снегопад, жди аварий, − услышал он усталый голос коллеги, и в тот же момент в холл ввезли мужчину с разбитым лицом. − Да я пророк! Сиди, я им займусь, у тебя и так день был не самый легкий, − сказал он Тобиасу и, поднявшись, поспешил к каталке. Проводив врача взглядом, Тобиас снова посмотрел на снег, вспомнив, как в похожую погоду они возвращались с беременной Эйлин с фабрики под утро. Усталые, но счастливые, они шли в обнимку и обязательно смеялись над какой-нибудь глупой историей, произошедший у Тобиаса в больнице или на учебе, покупали булочки у сонного продавца пекарни и ели их, блаженно щурясь от вкуса теплого хлеба, смешанного с морозным воздухом. «И ведь мы тогда были счастливы, − горько усмехнулся Тобиас, − просто ели эти пустые булочки, и не было вкуснее еды и прекраснее мгновения». Он почувствовал, как в груди словно стало тесно, и, наклонив голову, сделал вид, будто трет уставшие глаза, старательно смахивая подступившие слезы. Внезапное решение пришло само собой, и, поднявшись, он сперва бросился в подвал за курткой, а затем, сообщив дежурной сестре, что покидает больницу, поспешил на первую электричку до дома. План был до смешного прост, и потому всю дорогу в пустом вагоне Тобиас тер озябшие руки и радовался тому, как все придумал. С вокзала он бежал, и, проделав привычный путь за десять минут вместо двадцати, он с той же возбужденной улыбкой, тяжело дыша, заскочил в пекарню. − Вот, − запыхавшись, он вывалил на прилавок смятые банкноты, − бриошей, на все, пожалуйста! Порядком постаревший за восемь лет и все такой же сонный продавец хмуро взял наличные и протянул взамен небольшой горячий сверток. Взяв булочки, Тобиас засунул их в куртку, чтобы не остыли, и, наспех поблагодарив угрюмца, поспешил к дому. И только увидев очертания родной двери, понял, что Эйлин почти наверняка сейчас спит. Разочарование, которое он почувствовал, можно было бы сравнить, пожалуй, с разочарованием ученика, весь семестр зубрящего предмет и получившего на экзамене самый низший балл. Застонав, Тобиас привалился к стене дома напротив и, полный досады, посмотрел на окна своей спальни и не поверил глазам. На подоконнике, завернувшись в одеяло, словно диковинная гусеница, сидела Эйлин и во все глаза смотрела на него. В восторге Тобиас махнул ей рукой, а затем, встав на колени, вынул из куртки кулек с бриошами. Сверху Тобиас напоминал служителя культа, который среди снежного утра решил принести в жертву своему Богу коричневый сверток с эмблемой пекарни. Эйлин, заметившая мужа еще за несколько домов, с интересом наблюдала, как он сначала подбежал к дому, а затем, почему-то хлопнув себя по лбу, устало привалился к стене соседнего. Но вдруг, словно почувствовав ее взгляд, Тобиас поднял глаза, и было в них что-то такое, что даже с расстояния заставило сердце Эйлин забиться чаще, а последующие действия непроизвольно вызвали улыбку. Спешно спрыгнув с подоконника и бросив одеяло на пол, она накинула на себя вчерашний свитер с брюками и, сбежав по лестнице, выскочила во двор, где все также на коленях стоял Тобиас, и подбежала к нему, замерев на расстоянии вытянутой руки. − Встань немедленно, Тобиас Снейп! — сказала Эйлин строго, но по глазам было видно, что она смеется. — Заболеешь, кто будет семью кормить, а? − А ты меня простишь? — спросил он, подползая ближе и утыкаясь ей лицом в свитер. — Я знаю, что я идиот. − Оба мы… − произнесла он, целуя его в макушку. — Правда, вставай. И что у тебя в пакете? Вместо ответа он раскрыл пакет, и оба блаженно зажмурились, ощутив запах свежей выпечки. − Я просто вспомнил, что простые вещи способны дарить очень много счастья. Я люблю тебя. Больше всего на свете, и я очень хочу, чтобы с каждым днем мы все больше сближались друг с другом. И если, − он положил указательный палец на губы явно собравшейся что-то сказать Эйлин, − я буду вести себя как-то неправильно или тебе будет меня не хватать, просто скажи. Никакие деньги не стоят тех минут, когда ты рядом. Он встал, и Эйлин, всхлипнув, обняла его, ощущая такой родной запах и чувствуя себя самой счастливой на свете. − И ты прости, пожалуйста. — ответила она, − Я так не думаю, как сказала, и мне очень, очень стыдно. Я обещаю, что больше не скажу ничего такого и попробую стать лучше для тебя. Я читала, что любовь — это работа и труд. И я постараюсь потрудиться, чтоб мы были счастливы. Ты был счастлив со мной. Мы должны быть лучше, хотя бы ради нас и Северуса. Тобиас в ответ согласно кивнул и, сильнее обняв жену, протянул ей булочку, которую она укусила из его же руки. В то утро соседи, если бы не спали, могли бы видеть в окнах непривычную для Паучьего тупика картину. Молодую женщину в мужском свитере и темных брюках и высокого худого юношу в почти таком же наряде, стоящих посреди улицы, кусающих одну булку и счастливо смеющихся друг другу. А для них самих в тот момент не существовало ничего, кроме них. Кроме теплого хлеба с привкусом мороза и безграничного счастья людей, заново влюбившихся друг в друга.